?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: россия

Мало кто эту книжку помнит, а я любила ее в детстве. Не в последнюю очередь - за Дальний Восток, похожий, но непохожий на мой. Вроде совсем рядом с нами, а по духу - севера.

Маросейка, 12.

Дикая собака Динго - это, собственно, Таня Сабанеева. Родители Тани развелись, отец вернулся на эту самую Маросейку, а Таня осталась с матерью на Дальнем Востоке - не знакомо ли? Я помню, как впервые приехала в Москву, случайно вышла на Маросейку, остановилась и вслух сказала: "Маросейка, двенадцать".

Странно, экзотично звучали для меня московские названия. Не менее экзотично, чем для Тани. Сучан, Пидан, Фалаза, Сихотэ-Алинь, Шкота, Рикорда, Босфор, Улисс - вот это не странно. А Маросейка, Полянка - смешные, странные имена, даже не подумаешь, что так можно назвать улицу. "Шел кораблик по каналу, там на ужин били склянки, тихо музыка играла на Ордынке, на Полянке"... Нет, я не мечтала "покорить" Москву и Лениград, я заранее считала, что они мои. Так оно и есть, хотя я-повзрослевшая по сей день цепляюсь за Дальний Восток всеми корешками.

"К реке направлялись и прохожие, спешившие на пристань. Таня на секунду остановилась у спуска, чтобы сверху посмотреть на родную реку. О, какая светлая она, хотя темные от хвои горы рядом стоят, на берегу! О, какая большая! Даже тень от этих гор не может ее закрыть. Не по ней ли хотелось плыть Тане далеко в иные страны, где обитает дикая собака динго?"

А первая любовь, она всегда странная. Моя тоже странная была.

Главное - не читать современные отзывы. Они на Фраермана такие же, как на Грина: людям их язык кажется плохим, а он просто позволяет себе быть вычурным, небытовым, неровным, как хороший рисунок позволяет себе быть размашистым и резким (а плохой - аккуратен). Ещё пишут, что герои в свои 14-15 ведут себя на 10-12. А я знаю по рассказам бабушки: то поколение взрослело в одних отношениях позже нас, в других - раньше, и получалось примерно то, что в книге. С поправкой на неформатность всей троицы. Таня да, дикая собака Динго, странная девочка, импульсивная, задумчивая. Колю лучше всего описывает филькино впечатление от его следов на снегу: «у него неширокий шаг, которому только упрямство и придаёт отпечаток твёрдости». Такой уж он - упрямство заменит храбрость, рациональность силу, но простодушия ничто не заменит, сложный мальчик. Вот у Тани физической храбрости, вообще сил в переизбытке, поэтому так естественно перетекает во влюблённость ее горькая зависть к этому хрупкому и ехидному Коле, сводному брату-не-брату: пара по контрасту. Филька - сама преданность. Но некоторые не уверены, какие чувства он испытывает к Тане - это Филька-то, который ревнует так безнадёжно, что прямо просит не ходить на рассветное свидание с Колей, и загорает, выложив у себя на груди бумажными буковками «Таня» - а умел бы, татуировку, наверное, сделал бы.

Еще поминают жестокое обращение с животными, но в какой ситуации!.. Дано: метель, ни зги не видно (срочно добраться до жилья, иначе все). Чужая, и очень злая притом, собачья упряжка, на нартах - мальчик с вывихнутой лодыжкой, девочка, сломавшая каюр, и её старый пёс. Собаки вышли из повиновения, рванули наперерез возможной добыче, чтобы дать им другую цель и вернуть на маршрут, девочка делает единственное, что в её силах: швыряет своего пса на снег вперёд упряжки. В детстве я не восприняла этот поступок как жестокий, вообще не сфокусировалась на нем. Все же верно, для спасения человека жертвуют животным, а не наоборот. А вот что меня грызло, так это вопрос, как Таня смотрела в глаза Фильке. Упряжка-то была его, роскошный отцовский подарок. А она её взяла без спросу и ринулась, рассчитывая обогнать бурю, на выручку Коле - упустила собак в итоге. Достаточно было взять Фильку с собой, он бы вряд ли каюр сломал... А Филька ей никак потом не припомнил утрату упряжки - это ли не любовь.

Интересно, как на самом деле звали Фильку? Не Филиппом же.

Этюд в московских тонах

Вот это фото - Москва, как я ее вижу. Не моя собственная Москва, Москва для меня одной, а Москва вообще. Мне удалось ее поймать.



Так должна в моем понимании выглядеть платформа 9 и 3/4. В Инстаграме ее приняли за Франкфурт, а это Киевский вокзал, ирреально тихий и малолюдный. Когда аэроэкспресс прибывает, на миг разбегается по вагону на кошачьих лапках такая тишина, что диву даёшься - а тут и снаружи такая же.



В Питере был свежий ветер с утра - настоящий, хороший, но не ледяной. А в Москве царит яркий беспощадный сентябрьский дубак. Кстати, питерские оделись сегодня теплее, чем московские. И логичней. А может, это просто мне они кажутся логичными, питерцы. Я не приноравливаюсь к ним в общении, не вижу разницы между собой и ими. Может быть, они ее видят? Ну, как вижу я, что москвичи все поголовно отличаются от меня (а москвичи, может, и не в курсе)? Недавно было. Московский мой приятель сказал, что меня можно узнать в толпе издалека, ещё до того, как различишь черты, - по ленивой походке праздношатающегося гостя. Истинно так, но в Питере я слыхала «куда ж вы так несётесь, девушка». Куда... Не «куда», а «почему». Ветром с залива носит!



Полнолуние было вчера, равно как и праздник середины осени, Чхусок и прочие даты из краев блаженных далеко за Уралом. Но и с такой, на денёк перезревшей луной, Москва вполне... в общем, эта суббота, 14-е вполне потянула бы на пятницу, 13-е. Взгляните:



Обычно я вижу Москву праздничной, пряничной и аляповатой, но в этот раз мне явно открылась та московская готика, которую безуспешно пыталась донести до меня anna_earwen.

А звезды над башнями должны гореть алые.

Один день в Москве.

Ливень с утра загнал меня в метро, хотя направлялась я в пиццерию через дорогу. Порыв ветра вперемешку с таким дождем, от которого мгновенно вскипели белым пешеходные зебры, толкнул меня к стеклянным дверям, навстречу знакомому горячему ветру, два сквозняка встретились, взметнув мне волосы, и я остро ощутила, что вокруг Москва.

В вареничной, выдержанной в духе отчаянной ностальгии по СССР, пожилая симпатичная тетка, поравнявшись с нашим столиком, сказала:
- Добрый день!
Мы подняли головы. Она продолжила:
- Сюда осталось только меня посадить - как живую древность и раритет. Все тут у них как из моей молодости, хожу и смотрю: а, вот такой приемник у меня был, я его вынесла, и вот это вынесла...
Так она завершила свой монолог и двинулась вглубь кафе. А на обратном пути - притормозила на лестнице, где вся стена отделана черно-белыми фото (ковер, газировка, очередь за хлебом), и долго, пристально всматривалась в одно, изображавшее советскую свадебную пару на фоне советского автомобильчика и, кажется, советской Москвы.

Я дошла по набережной до Киевского и в очередной раз поразилась тому, какой болотоподобной может быть судоходная вроде река, с листьями вроде кувшинковых, с прядями пушистой речной травы, колеблемой слабым течением. Русалки в ней должны быть хвостатые, хабалистые, с серыми глазами. Когда у меня устали ноги ходить по ровному, я села на скамеечку с видом на Москва-Сити, голубой и розовый на просвет. Вблизи ливня краски Москвы становятся нежными и тёплыми. В Питере становятся - грозными... На соседней скамеечке две молоденькие девчонки живо обсуждали рэпера Оксиморона. Мимо прошла многодетная мусульманская семья - мама в хиджабе, четверо детей гуськом за ней, пятого, самого маленького, катит в колясочке отец. Прошли совсем близко, а мир у них совсем параллельный. Что им рэп-батлы, изнанка высокой культуры. Так же параллельна, наверное, была мимохожему парню тетка, бодро предлагавшая встречным: «На Мунка без очереди!». Не уверена, что он вообще понял, что это за намунка такая. А между тем очередь из желающих попасть на выставку Мунка в Третьяковку выстроилась на всю улицу.

To whom it may concern

Летим (я надеюсь) в Москву ночным рейсом IrAero. Больше ни на что билетов не было, не считая бизнес-класса Аэрофлота за 200 тысяч. Да и сюда эконома не было. Рейс задержался на восемь часов, мы вот только загрузились и собираемся лететь сквозь дождь ещё восемь. Дальше, если долетим на этом чудесном эмиратовском корытце, предполагаем в Ленинград.

ЗЫ: ну вот и ночные поля Домодедово с самолетиками на выпасе.
...чтобы она стала еще непонятней.

Здесь ветер. Вольный воздух, после него в Москве чувство, что дышишь через пыльную теплую тряпку. Здесь люди - понятней, лица - роднее. Владивостокские лица-то, вперемешку с каким-то совсем уж северными, прозрачными. Очень много красивых - и парней, и девушек. Больше полосатых носков и джинсы, меньше чулков сеточкой. Но. Я такой разрухи, адской, неописуемой, нигде больше не видела. Питер - это Европа после Апокалипсиса. Пахнет то морем, то канализацией, в подворотни страшно заглядывать, лепнина на головы осыпается. Это умирающий город. Просто умирает он красиво. И не умрет никогда. Мама эту красоту называет летаргической. Она Питер любит. Он для нее Ленинград.

А так - да, простор, ветер, синева реки, морской ее голос, детские голоса чаек, мокрый гранит, грифоны с облупленными боками и золотыми крыльями... Когда здесь солнце, это праздничный город. Выходишь к большой воде - и питерская разруха остается за кормой, забывается начисто. Сплошной праздник с чайками и теплоходиками, и какой-то идиот ныряет в грязную Неву с гранитного шарика, а другой идиот, куда более мирополезный, в смысле - миру полезный, зачерпывает стаканчиком из Невы у сфинксов и садится рисовать гуашью, причем неумелый эскиз у него сделан густым ультрамарином. Ощущение - как от картины, которая попалась мне когда-то в альбоме с советскими акварелями. Сегодня откопала этот альбом - картина входит в цикл "Белые ночи". Вид из окна на какие-то крыши, свет и воздух вечерний. Вот это я тогда, у сфинксов, и увидела. Из незапамятных времен каких-то свет, то ли моих, то ли твоих, то ли чьих-то еще. И последняя позеленевшая ступенька залита плещущей певучей водой. Вот за это и любят Питер, я так понимаю. Я видела множество людей, очарованных Питером. Питером хипстерским, Питером депрессивным, Питером музейным... "Лучший город на земле!" Не припомню, чтобы так отзывались о Москве, и понятно почему. Но это Москва - другая планета, не Питер. Питер понятен. Не требует привыкания - и не вызывает привыкания...

Мы, как примерные туристы, поднимались на Исаакиевский собор. Снизу я на него посмотрела и не прониклась - высота-то там не ах. Сверху оказалось - город распахивается весь, до самых новостроек, которые маячат на горизонте. Эти крыши прекрасно смотрелись бы ясным утречком после снежной ночи. До сих пор удивляюсь, кто же это зовет Питер монументальным и величественным? Он обшарпанный, уютный, готишный, маргинальный и культурный. Видели на свеженькой штукатурке старого дома над Мойкой надпись: ПРОВИНЦИЯ ОТДЫХАЕМ. Вот по сравнению с этими отдыхающими любой питерский ханурик культурным покажется. Но уж там, где Питер маргинален, он маргинален так, что Владивосток отдыхает. Обводный канал вот феерически уныл. Это гетто какое-то, причем европейское, только негров не хватает. А граффити и мусор на месте, как и старинная архитектура. Вот что бывает, когда заселяешь центр города коммуналками.

Ну и о важном. Финский залив. По дороге в Кронштадт я впервые увидела это морюшко, которое чаще всего именуют лужей. Особенно дальневосточники. У Невы морской голос - у этого моря озерная тишина. Светлая вода, словно бы речная, но уходящая к горизонту, островки с рыжими кирпичными остатками укреплений, трава, вбегающая по пояс в море... И леса в пригороде - менее васнецовские, чем под Москвой, более калевальные. О Финляндии сразу думаешь. О Севере в целом - проезжая дощатую голубенькую церковь святого Петра в сосенках. А вот когда мы увидели залив со стороны Приморского, я поняла, что эта лужа не так проста. Ветер душу выдувает, прибой - вполне морской, песок темный, щепки, отполированные волнами, серебро солнца, лайнеры и высотки на горизонте... Вода между тем - как у нас сразу после взлома льда. Не в смысле температуры, а в смысле живности. Не цветет. Крабов и морских звезд нет. Зимняя вода, синяя и серебряная, зимний свет, мягкий и режущий одновременно, зимний ветер и летнее тепло в сердцевине холода. Странное чувство - будто на пригреваемое солнцем крылечко выскочил зимой в одном свитере. А местные ничего. В маечках по прибою бегают.

Сами эти спальные районы... Ну. Не Братиславская. Нету здесь армии таджиков, которые подберут каждую бумажку. Нет московской стерильности. И дома какие-то крейсерные, суровые. Веет владивостокским тоскливым хаосом и радостью жить на краю света. Очень знакомое чувство. Только вот будет ли оно так же веселить сердце без нашей тропической ленивой яркости? Север все-таки. Тут почти как дома. Почти. Потому что как дома не будет нигде. Слишком уж мы уникальны - тропики-севера, взболтанные в единый коктейль, море, выбрасывающее на берег тропических медуз летом и смерзающееся в снежную равнину зимой.

Питер - это нуар в пастельных тонах, я же - человек не акварельный. И нет, это не любовь с первого взгляда. Это просто Питер. Город такой.

Tags

Powered by LiveJournal.com