?

Log in

No account? Create an account

Entries by category: литература

Мало кто эту книжку помнит, а я любила ее в детстве. Не в последнюю очередь - за Дальний Восток, похожий, но непохожий на мой. Вроде совсем рядом с нами, а по духу - севера.

Маросейка, 12.

Дикая собака Динго - это, собственно, Таня Сабанеева. Родители Тани развелись, отец вернулся на эту самую Маросейку, а Таня осталась с матерью на Дальнем Востоке - не знакомо ли? Я помню, как впервые приехала в Москву, случайно вышла на Маросейку, остановилась и вслух сказала: "Маросейка, двенадцать".

Странно, экзотично звучали для меня московские названия. Не менее экзотично, чем для Тани. Сучан, Пидан, Фалаза, Сихотэ-Алинь, Шкота, Рикорда, Босфор, Улисс - вот это не странно. А Маросейка, Полянка - смешные, странные имена, даже не подумаешь, что так можно назвать улицу. "Шел кораблик по каналу, там на ужин били склянки, тихо музыка играла на Ордынке, на Полянке"... Нет, я не мечтала "покорить" Москву и Лениград, я заранее считала, что они мои. Так оно и есть, хотя я-повзрослевшая по сей день цепляюсь за Дальний Восток всеми корешками.

"К реке направлялись и прохожие, спешившие на пристань. Таня на секунду остановилась у спуска, чтобы сверху посмотреть на родную реку. О, какая светлая она, хотя темные от хвои горы рядом стоят, на берегу! О, какая большая! Даже тень от этих гор не может ее закрыть. Не по ней ли хотелось плыть Тане далеко в иные страны, где обитает дикая собака динго?"

А первая любовь, она всегда странная. Моя тоже странная была.

Главное - не читать современные отзывы. Они на Фраермана такие же, как на Грина: людям их язык кажется плохим, а он просто позволяет себе быть вычурным, небытовым, неровным, как хороший рисунок позволяет себе быть размашистым и резким (а плохой - аккуратен). Ещё пишут, что герои в свои 14-15 ведут себя на 10-12. А я знаю по рассказам бабушки: то поколение взрослело в одних отношениях позже нас, в других - раньше, и получалось примерно то, что в книге. С поправкой на неформатность всей троицы. Таня да, дикая собака Динго, странная девочка, импульсивная, задумчивая. Колю лучше всего описывает филькино впечатление от его следов на снегу: «у него неширокий шаг, которому только упрямство и придаёт отпечаток твёрдости». Такой уж он - упрямство заменит храбрость, рациональность силу, но простодушия ничто не заменит, сложный мальчик. Вот у Тани физической храбрости, вообще сил в переизбытке, поэтому так естественно перетекает во влюблённость ее горькая зависть к этому хрупкому и ехидному Коле, сводному брату-не-брату: пара по контрасту. Филька - сама преданность. Но некоторые не уверены, какие чувства он испытывает к Тане - это Филька-то, который ревнует так безнадёжно, что прямо просит не ходить на рассветное свидание с Колей, и загорает, выложив у себя на груди бумажными буковками «Таня» - а умел бы, татуировку, наверное, сделал бы.

Еще поминают жестокое обращение с животными, но в какой ситуации!.. Дано: метель, ни зги не видно (срочно добраться до жилья, иначе все). Чужая, и очень злая притом, собачья упряжка, на нартах - мальчик с вывихнутой лодыжкой, девочка, сломавшая каюр, и её старый пёс. Собаки вышли из повиновения, рванули наперерез возможной добыче, чтобы дать им другую цель и вернуть на маршрут, девочка делает единственное, что в её силах: швыряет своего пса на снег вперёд упряжки. В детстве я не восприняла этот поступок как жестокий, вообще не сфокусировалась на нем. Все же верно, для спасения человека жертвуют животным, а не наоборот. А вот что меня грызло, так это вопрос, как Таня смотрела в глаза Фильке. Упряжка-то была его, роскошный отцовский подарок. А она её взяла без спросу и ринулась, рассчитывая обогнать бурю, на выручку Коле - упустила собак в итоге. Достаточно было взять Фильку с собой, он бы вряд ли каюр сломал... А Филька ей никак потом не припомнил утрату упряжки - это ли не любовь.

Интересно, как на самом деле звали Фильку? Не Филиппом же.
От Андрея:

1. Туман или дождь?

На самом деле я люблю, когда они вместе. Смешать, но не взбалтывать — то есть как раз взбалтывать! Надо, чтобы сам воздух был насквозь теплый и мокрый, чтобы дождь и туман несло такими... знаете... полотнищами.

2. Ирландия или Англия?

Ирландия. Трава зеленее, барашки барашковее. Язык безумный (да, вымер почти, но что нам, бродягам, до хронологии). Я помню, как поднялась на склон Нью-Грейнджа (подо мной был дольмен, туда можно, я лазила). Я легла на зеленую траву — такую зеленую, какой я действительно никогда не видела — и вдруг поняла, что это же речка Бойн там, в долине, а вокруг — Бруг-на-Бойне, и на этих склонах некий военачальник повстречал девушку с руками, белыми, как молоко, - которая его и погубила потом. У моей земли нет сказок — вернее, это сказки малых племен, не знавших письма, и империй, стертых временем. Я, например, знаю, что там, где сейчас пыльненький и скучненький Уссурийск, стоял некогда богатый буддийский храм с драконами на крыше. Я видела каменных музейных черепах, иероглифы на стеллах, бусы с заколками и ржавые наконечники стрел, длинные улыбчивые глаза глиняного Будды. Но это — история тех, кто был до нас. История чужаков, по большому счету. А ирландская земля — вся сплошная небылица, слой за слоем под зеленой травой, и там нет контраста: вот черепки да обломки их мира, а вот уже и нашего.

3. Пышка или пончик?

Моя их не различать. Но, учитывая, что donut — это пончик, а с этими ребятами у меня весьма нежные отношения, то пончик. Опять же, обсыпаться сахарной пудрой.

4. Наблюдать или участвовать?

Вопросец... Сознательная позиция — скорее участвовать. Отприродная — наблюдать, я весьма созерцательна и в голове моей по умолчанию включен фиксатор происходящего. Не себя в происходящем, не своих эмоций, а именно внешнего мира. Я стараюсь никогда не врать о том, что вижу.

5. Холмы или равнина?

Вообще сопки, конечно)) Но в равнине есть для меня некое экзотическое очарование. Я бы с удовольствием побывала в степи. Или в пустыне. Там, где есть безоблачный птичий простор до горизонта. Я даже смутно надеюсь что-нибудь из этого реализовать.

6. Тихий или Атлантический (вся куча морей относится)?

Тихий. Я видела оба, и могу точно сказать, что иная атлантическая бухточка неотличима от родимого приморского Емара. Но моим любимым морем навсегда останется Японское, потому что оно бывает любым: и снежной равниной, и бирюзовым бассейном для тюленчиков вроде меня. Многоликое оно. Поэтому — Тихий.

7. Готика или модерн?

Если бы мне задали этот вопрос год назад, я бы плечами пожала. Мне в архитектуре даже не эклектика близка, а хаотика, я люблю многоэтажные соты, изогнутые крыши храмов, втиснутых между высотками, покрытыми черной плесенью от вечной влажности, сочетание стекла и новизны с хибарками, где что-нибудь сушится, и мопед у входа пасется, и лает собака, и еду готовят, и сопка врезана в улицу (или улица в сопку), и провода связками над головой, и всем плевать на стройность архитектурного ансамля, потому что город — это вам не музей. Да, год назад я бы не поняла вопроса. Но сейчас у меня есть ответ: если Петроградка — это модерн, то модерн. Когда я увидела каменную кошку, выходящую из стены, я влюбилась. В сов этих надподъездных, в цветочных гарпий, в салазарслизеринских кобр и годрикгриффиндорских львов. В одно-единственное балконное стекло, светящееся густым неоновым синим высоко в каменном ущелье северной улицы.

От Юли:

1. Юм или Декарт?

Декарт. За математику. Вообще это довольно сложный вопрос, потому что я, несмотря на всем известные детали своей профессиональной биографии, никогда не включала философов в число тех, с кем мне хотелось бы выпить на брудершафт (см. вышеупомянутое "когда я с Байроном кутил"). Поэтов - включала, физиков и математиков включала, священнослужителей... все они могли быть по совместительству философами, конечно, но только по совместительству. Я практически убеждена: любую интересную мне идею, которую можно почерпнуть в университетском курсе по истории философии, можно с тем же успехом извлечь из фантастической повести, хороших стихов или физической формулы. Возможно, для этого придется сформулировать ее самостоятельно.

...исключение: полулегендарный Сократ. Мне кажется, он был очень хороший человек. И очень редкий.

2. Вино белое или красное?

Красное! Белое я не пробовала, но если оно похоже на шампанское — то и хорошо, что не пробовала))

3. Грейпфрут или мандарин?

Мандарин! Я люблю сладкое, оранжевое и... снова сладкое.

4. Акварель или масло?

С позиций зрителя — однозначно акварель. Изобразить свет, воздух, момент. Июньский дождь. Размытый неон. Северные сумерки. Лиловые тени, отчаянно яркий полдень. Конечно, акварель, какое тут может быть масло! Но из меня самой акварелист никудышний, ибо тут нужны легкость, точность и некоторое самоограничение, читай — умение вовремя остановить кисть. А я люблю жирненько, ярко и от души маркером шварк через пол-листа.

5. Массаж или сауна?

Массаж. Сауна в моем понимании - кошмар для сосудов и ноль удовольствия. На массаж, впрочем, я бы тоже могла записаться только по настоянию врача, но никак не удовольствия для. Мне в принципе не очень понятны общепринятые способы расслабляться.

Tags:

Когда же я наконец схожу в питерский театр, спрашивали все. Вот вам: "Сыма Цянь" в Александринке. Я решила быть верной себе и Азии)) Спектакль мы смотрели вместе с haez, а вот на встречу с автором и главным актером/со-режиссером она ходила сама, поэтому далее я буду цитировать ее длинными прогонами. И редкая птица дочапает до середины этого Днепра!

Что говорит нам Вики, которой веры нет, о Сыма Цяне? Говорит она нам, что был он потомственный историограф династии Хань, астроном и создатель "Ши Цзи", известного любому (не)радивому студенту-восточнику труда, где история Китая описана от мифических императоров до династии Хань. Говорит она также, что Сыма Тан, отец нашего героя, завещал сыну завершить его изыскания ("Ши Цзи" в проекте), и Сыма Цянь завещание решил исполнить. Но - уж не знаю, в силу каких причин - выступил при дворе в защиту опальных военачальников Ли Лина и Ли Гуанли. Единственный, говорят, из всех придворных чиновников. Император обиделся и приговорил Сыма Цяня к смертной казни. В качестве альтернативы предложил откуп или кастрацию. Сыма Цянь выбрал последнее. Денег у семьи Сыма не было - разве бывают книжники богаты?

"Ши Цзи" он довел до конца.

От европейского театра я бы с содроганием ждала "новаторских решений". А китайцы обошлись без новаторства. Разбавили драматический пафос точным и трогательным бытом (это трудное равновесие, но азиаты им владеют в совершенстве - причем везде, от распоследней анимешки до предраспоследней дорамки). Нет, они меня не удивили, а порадовали. Удивилась я, когда на сцену вышел поклониться некий Сюн Чжаочжэн, и оказался не режиссером, а самим автором пьесы.

Пошла цитата:

"Зал был забит под завязку, сидели даже на ступеньках, в основном – студенты из Китая, но было немало и российской молодежи. Курсив мой: китайцев и на премьере было множество! Когда зал хлопал - вежливо, крепко, но не шквально - кто-то крикнул поверх наших голов фразу на родном языке. Китацы толпились в фойе и у гардероба, и у многих были тонкие, высокоскулые, внимательные лица - есть такой китайский типаж. Очень красивые люди. И промелькнула в толпе девочка в бирюзовом фейском платье и с прической "как в дораме про Древний Китай". Господин Сюн объяснял написание иероглифов имен ведущих лиц, задействованных в спектакле, чертил их пальцем в воздухе, улыбаясь и как бы провожая взглядом растворяющиеся где-то у него над головой незримые знаки, - и выходило так, что эти иероглифы мистическим образом имели отношение к Сыма Цяню, а исполнитель главной роли Фэн Юаньчжэн вообще какой-то очень косвенный, но все же потомок великого историографа.
<...>
Далее, спросили и о таком эпизоде, когда великого историка посещает дух не менее великого поэта Цюй Юаня, известного тем, в частности, что он бросился в реку и утопился, дабы обличить несправедливость. (Его биографию легко найти и уточнить). Это моя любимая сцена в пьесе, честно. Студент задал интересный и какой-то… не знаю, очень конфуцианский, что ли, вопрос: почему при встрече двух столь великих и возвышенных мужей они разговаривают о каких-то рисовых пирожках? Оказывается, эта тема тоже зародилась в ходе подготовки спектакля. Именно исполнитель главной роли предложил немножко снизить пафос. Ведь если бы два великих мужа, разделенных столетиями, встретились и вели бы только возвышенные беседы, то это было бы слишком… плоско. Кроме того, это очень трогательный момент. Когда великий поэт утопился, жители окрестных сел бросали в воду рис, чтобы рыбы ели этот рис и не трогали тело погибшего. В память о нем в определенный день в реку бросают клейкий рис, завернутый в листья лотоса. Естественно, поэт не мог знать о таком обычае, ведь этот обычай сложился именно в память о нем, о его смерти. А Сыма Цянь рассказывает ему об этом. Потом оба решают, что они – лучшие друзья, разделенные столетиями, зовут жену, просят о выпивке… но дух поэта уже ушел. Биография его написана, Сыма Цянь вновь наедине со своей опустевшей жизнью".

Дальше курсиврм - от меня, и ВАЖНО, в смысле, мне это важно.

Когда я с Байроном кутил, когда я пил с Эдгаром По... Сыма Цянь пишет. А холодно в его берлоге, зима, с огнем он осторожничает по понятным причинам. Жена приносит ему ведро горячей воды. И он пробует воду так по-стариковски, медленно опускает туда ноги, запахивает поплотнее одеяло на плечах - и пишет. Появляется дух Цюй Юаня. Ничего у него за спиной - только разбитая надвое лодка. И они общаются, и Сыма Цянь смеется, и откидывается назад, раскинув руки. И я думаю: да, какой знакомый жест. Я так тоже делала - и ровно по такому же поводу. Ах же вы мои лапушки, китайцы. Все-то вы умеете, все знаете... Не всем людям нужна эта странная сопричастность, но есть такое специальное племя. Они общительны. Они так общительны, что им нужны не только люди, но еще книги, горы и духи древних поэтов и полководцев. Им нужен мир во все его эпохи. Для общения.

Это счастье, но это ни от чего не защитит. Потому что счастье не защищает. Защищает смысл. Сыма Цянь был счастлив, пока писал свои "Исторические записки". Сыма Цянь сознательно шел к смерти. Одновременно, понимаете? В два потока: был пуст и полон, был уничтожен и свободен, был несчастен и счастлив. Но полон, свободен и счастлив - за счет своего призвания. Пока есть дело, к которому ты призван, ты живешь. Но оно - не исцеляет. Оно просто дает эту вторую жизнь, второй поток. На время.

Здесь нет в финале никакого "осознал, что смысл жизни на самом деле - в самой жизни... или в любви близких...". Вместо этого - разговор с императором десять лет спустя, когда труд уже завершен. Сыма Цянь просит застрелить его той самой стрелой, которую император некогда ему прислал в подарок.
- Стар я стал, - говорит, усмехнувшись, император. - Лука не натяну... (стрела втыкается в пол).
Император пережил за эти годы бунт и заговор. Император уничтожил множество своих соратников, жену, косвенным образом - наследника, и теперь торчит неделями в павильоне "Тоски по сыну". Император состарился, а его меч - нет. Им-то и убивает себя Сыма Цянь.
Далее - интересно, но второстепенно.Collapse )

Tags:

Я верю в идеальный перевод. Ну, пусть не в идеальный. В перевод, стремящийся к идеалу, к этой неторопливой необгоняемой черепашке. Слово и строку не выдумывают - ищут. Как истинное имя у Ле Гуин, которую я не люблю. И если перевод уже найден, у меня не возникает желания переводить ещё раз - зачем?

Вот, например, эти стихи у Йейтса мне всегда нравились:

Through winter-time we call on spring,
And through the spring on summer call,
And when abounding hedges ring
Declare that winter’s best of all;
And after that there s nothing good
Because the spring-time has not come —
Nor know that what disturbs our blood
Is but its longing for the tomb.

...в своём безупречном переводе на русский:

Зимою жаждем мы весны,
И лета ждем весною ранней.
Когда сады плодов полны
Опять зима всего желанней.
Придет зима, но в тот же час
Возжаждем мы весенней воли,
Не зная, что в крови у нас
Тоска по смерти, и не боле.

Перекладывать это снова нет никакого смысла. Одного раза хватит.

Бывает, такого перевода ещё на русском нет - и тогда ты думаешь: а не спеть ли мне песню?.. Не попытаться ли встать ближе к сути? Вон она какая чеканная у автора.

А иногда просто хочется написать то же, да не то же - на своём языке, because you can.

Но самое лучшее - это когда ты хочешь одновременно и до сути добраться, и собственные стихи написать... написать те же самые стихи, но свои. Если я понятно выражаюсь. Так я переводила отдельные вещи у Дикинсон. Эти, например.

Я их уже как-то цитировала...Collapse )

Или эти.

Ну вот эти!Collapse )

Понимаете, мне нужна была та Эмили Дикинсон, которая немного Новелла Матвеева - и такую Эмили никто, кроме меня, не написал бы на этой земле, точно знаю. Вот я и написала.

А вот эти стихи переводились совсем по-другому, только ради точности приближения, попытка одна из многих:

They dropped like Flakes —
They dropped like stars —
Like Petals from a Rose —
When suddenly across the June
A wind with fingers — goes —

They perished in the Seamless Grass —
No eye could find the place —
But God can summon every face
Of his Repealless — List.

Как первый снег,
Как звездный дождь,
Как лепестки – лишь дунь! –
Когда под пальцами ветров
Поежится июнь,
Они летят, летят, летят –
В бездонную траву…

И лишь Господь однажды их
Окликнет – Наяву.

Стихи Сары Тисдейл меня не то чтобы особенно впечатлили, когда я набрела на них у Марины:

Perhaps if Death is kind, and there can be returning,
We will come back to earth some fragrant night,
And take these lanes to find the sea, and bending
Breathe the same honeysuckle, low and white.
We will come down at night to these resounding beaches
And the long gentle thunder of the sea,
Here for a single hour in the wide starlight
We shall be happy, for the dead are free.

Но я подумала, что русский перевод - тоже маринин, и мне тут же захотелось посоревноваться. На самом деле это некий Рахунов:

Допустим, смерть добра, и шанс есть возвратиться;
Мы вновь придём сюда в душистый час ночной
И этою тропой, что к морю вниз стремится,
Сбежим к нему, дыша азалией лесной.
Услышим мы прибой, готовый тут же слиться
В один протяжный гром нахлынувшей волны,
И только в этот миг зажгутся наши лица,
Затем что радость есть и мёртвые вольны.

Пока «соревновалась», поняла, что пишу о своих собственных утесах над морем - над Пацификой, над Атлантикой, рыжие скалы, яркий шиповник, море моего детства - если есть где-то земля живых, мы встретимся там. И значит, это у нас классический случай because I can, см. выше.

I can)

...а если смерть - добра, вернёмся в лето,
В полночный воздух, в йодистый туман,
В медвяный запах жимолости где-то
На той тропе, где близок океан,
Где скалы отзываются прибою
И видно звезды - это будет час
Счастливых мертвых, ибо мы с тобою
Свободны станем на земле-без-нас.

А потом и Марина подтянулась со своей версией.

Коль будет Смерть добра, возможно возвращенье -
Давай душистой ночью раз опять
Пройдем по улицам вдвоем, отыщем море,
Вдохнем цветов дрожащих аромат.
Сойдем в ночи до гулких побережий,
Где океан рокочет в тьме вольготно,
И целый час, распахнуты созвездьям,
Мы будем счастливы, ведь мертвые - свободны.

...и для неё это было море Вьетнама.

Кстати, Марина, а почему тебе этот-то мой пересказ напоминает Новеллу Матвееву?
Я наблюдаю, как процесс людям становится интереснее результата. Абсолютно ушел из обихода принцип "полработы не показывают". Художники часто выкладывают свои работы поэтапно. Это действительно интересно, особенно если сам рисуешь. Но затевается-то все исключительно ради того момента, когда человек взглянет на картину - и замедлит шаг, и еще раз взглянет, и впечатает в память. В Третьяковке такие висят, я к ним в гости хожу. С книгами так же. Какие бы объемные, протяженные миры ни были в них запрятаны, книга - цельное высказывание. Концентрат. Мне концентрата достаточно. Если автор с очевидностью много умнее меня, а книги его для меня особенные, знаковые, тогда мне, вероятно, будут ценны его заметки, интервью, письма - о разном (не только и не столько о собственном творчестве). А вот разнообразный "контент", самозарождающийся, при авторском участии или без оного, вокруг любой более-менее удачной вещи, неинтересен совсем. В принципе, на каждого человека может найтись вещь, которая эмоционально и эстетически зацепит так, что он и с фанартом ознакомится. Но ведь не каждый день чужая фантазия попадает в яблочко. А масштабы бедствия намекают, что ныне увлекающийся человек увлекается с толком, с расстановкой. Книга, сериал, спин-офф к сериалу, фанфики (прочитать, написать, повторить), сопроводительные материалы ко "Вселенной автора", карты, бонусы, видео, подкасты, автор объясняет вопросы вселенной, жизни и всего такого, 42. Внутренняя кухня видна всем, у всех иллюзия участия, всеобщая игра. Социализация процесса, которому, в общем-то, лишние глаза не нужны. Я не буду спрашивать, откуда люди время берут. Тайм-менеджмент - мое слабое место. Но откуда они берут на это желание и свободное место в голове? Когда сжатой сути перестало быть достаточно?

Tags:

...пользуясь случаем, хочу спросить: кто-нибудь видел американский байопик "Толкин"? Я - нет. Обычно трейлера и пары отзывов хватает, чтобы понять, тратить время на сам фильм или пожалеть голову. В случае с "Толкином" русской аннотации удалось меня прямо-таки ошарашить. "Картина рассказывает о том, как молодой писатель, будучи изгоем во время обучения, находит дружбу, любовь и вдохновение. Фильм затронет участие Толкина в Первой мировой войне — он служил в британских войсках с 1916-го по 1920-й". Кем-кем будучи?.. Не поленившись, глянула англоаннотацию на IMBD. Ну как сказать... "The formative years of the orphaned author J.R.R. Tolkien as he finds friendship, love and artistic inspiration among a group of fellow outcasts at school". Правда, что ли, outcasts?

И второй вопрос. Можно ли снять фильм о Толкине, обойдя молчанием его веру? Я христианин - и более того, я католик... Впервые я столкнулась с подобной фигурой умолчания, когда смотрела «Келлскую Книгу». Герои - монахи, создатели волшебных этих ирландских рукописных книг с буквицами, которые вот-вот листики выпустят или корешки пустят. И некая чудесная книга в мультике есть - она сокровище, которое надо нести людям, беречь как зеницу ока. Я видела Келлскую Книгу. Она именно такая, с листиками, корешками и полными какого-то неизъяснимого озорства рисунками на полях. Ценна уже и этим; была бы ценна, даже будучи написанной нечитаемым шрифтом, как рукопись Войнича. Поэтому меня не покоробил тот факт, что мультик просто... умолчал о содержании книги. А это ведь Евангелие.

Но в фильме о Толкине умолчать о католицизме - нонсенс, достойный Кэрролла. Они зайчики? Им удалось?
...сейчас про корейцев напишу.

В зингеровском Доме Книги есть лоточек с азиатской литературой, преимущественно издательства "Гиперион". Я хожу туда ради этого лоточка. Там я обрела наконец-то "Лисьи чары" в бумаге! А еще я в каждый такой поход (всего их было пока три, по числу моих петербургов) беру там какую-нибудь книжку неизвестного мне современного автора. В прошлом году это была крохотная повесть "Весенний сад" Томоки (я просклоняла имя, оно женское, исходно Томока) Сибасаки - кстати, неплохая, если кто любит slice of life по-японски. Банана Есимото вам примерный ориентир.

В этом году - корейская небольшая повесть "Я встретила Ро Кивана" Чо Хэчжин. Это тоже девочка, если что))

В общем, я рада, что встретила Ро Кивана. Книжка без изысков - и хорошо, и прекрасно. Воспринимается как документальная. Пока читаешь ее, совершенно не помнишь, что это художественная в полном смысле слова вещь. Ну просто "писательница Ким" приехала в Бельгию, чтобы пройти по следам северокорейского беженца по имени Ро Киван - и прошла. И мы прошли вместе с ней. Узнали Ро, узнали саму Ким с ее внутренними штормами - а ее знатно штормило в этом плавании, потому что в Сеуле она оставила столько вины, любви и сомнений... хотя нет. Она их взяла в собой в Брюссель. Она их и на Луну взяла бы, этот багаж дома забыть еще никому не удавалось. Брюссель у нее холодный - может быть, потому, что мы видим его глазами инопланетянина из Северной Кореи. А может, дело в том, что я не была в Брюсселе и не слишком-то люблю Европу. Зато я люблю Сеул, и для меня история "писательницы Ким" окрашена в неброские тона неотразимой тихой ностальгии.

Книжка заканчивается, спойлер, хорошо. Для корейцев это РЕДКОСТЬ, так что не пропустите хэппи-энд века. В послесловии Чо Хэчжин благодарит всех, кто помогал собирать материал, благодарит издателей, домочадцев, всех, кого принято благодарить в таких случаях. Но делает это не совсем в том ключе, в каком это сделал бы американский или европейский автор.

"...и я обещаю стать писателем, который умеет держаться в любых условиях и не боится будущего".

Отчасти это - формулы азиатского этикета. Это типично - пообещать учиться усердно, работать старательно. Пообещать... кому? Да всем. Корейцы живут не то чтобы напоказ - корейцы живут на людях. Как в очень маленькой деревне, состоящей из очень больших небоскребов. Но мне в этом видится еще и какая-то непривычная для европейских умов, утомленных постмодернистскими игрищами, серьезность. Серьезное отношение к собственным книгам. К своему делу, вообще к писательскому ремеслу. Ведь эти странные обращения а ля "господин продюсер", "госпожа писательница", которые бросаются в глаза, когда читаешь роман, вовсе не так (само)ироничны, как может показаться русскому читателю. В Корее допустимо обращаться к людям по их социальных и профессиональным ролям. Ты студент. Ты ученый. Ты мама ученика Ли Мин Хо. Ты писательница, в конце концов. Это то, кто ты есть в глазах людей. И ты должен... постараться, да? Да.
Для меня весь Мураками делится на два периода. "Голубой период Пикассо". Белый период Мураками. Оранжевый период Мураками. Индивидуальная цветовая ассоциация. Белый - это вся "Трилогия Крысы" вместе с ее занимательным постскриптумом "Dance, Dance, Dance". С некоторым сдвигом к оранжевому - "К югу от границы, к западу от солнца". И маленький, но гордый "Послемрак". Оранжевый - это чудовищные в своей способности впечататься в мозг "Хроники Заводной Птицы", брошенный мной for good "Кафка на пляже", странные "Тысяча невестьсот восемьдесят четыре", которые состоят из трех томиков, а надо-то было остановиться на двух. А вот "Норвежский лес" полосат. Он вообще какой-то особенный, хотя чем - не пойму. Мне трудно сформулировать, чем белые романы отличаются от оранжевых, кроме дат (белые - ранние). У Мураками ведь одна-единственная тема, и ее вариации он наигрывает последние сорок лет. Ровно сорок, потому что "Слушай песню ветра" вышел в 1979 году. За такой срок можно исписаться сто раз. И у меня крепнет желание сказать, что Мураками поставил свои книги на самоповтор. Сколько можно лазать по колодцам, ты, одинокий протагонист? Но, может быть, дело не в том, что Мураками исчерпал все свои мелодии, и даже все доступные ему вариации этих мелодий. Может, просто двадцатый век кончился. Сам он, помнится, говорил, что востребованней всего его книги бывают в моменты растерянности. Уж не знаю, личную или социальную растерянность имел в виду. Это все же разные вещи - когда ты растерян, потому что ушла жена, или когда ты растерян, потому что страна развалилась. В любом случае, даже сейчас, в наше время, растерявшийся человек определенного склада его романам - его белым романам, кстати! - будет рад как старому другу (и как идеальному антидепрессанту). А вот оранжевым?.. Оранжевые фантастичней, физиологичней и крепче лупят по мозгам - в них обычно есть несколько эпизодов класса "раз представишь, фиг забудешь". Белые, даже повествуя о мрачных вещах, сохраняют интонацию прозрачной грусти. Нет, там тоже есть от чего отшатнуться (самое тревожащее у Мураками - это когда герой задумывается, всегда ли человек себе хозяин, и... кто убил Кики?). А в оранжевых романах есть все то, за что любят белые: ладный быт, джазовые пластинки, старые и свежие утраты, уютный сюр, осязаемость призраков, сломанные лабиринты, которые надо починить, чтобы из них выбраться к людям. Починить мир - свой собственный, конечно. Другого-то нет. И еще в любом романе все связаны со всеми - мимо логики, как во сне, но связаны. Потянешь за ниточку тут - колокольчик зазвенит там, и наоборот. Это у Мураками - общий знаменатель во всех его странненьких уравнениях. Но разница все равно есть. Я для себя делю просто: белые романы - об одиночестве, оранжевые - о войне. Даже если этой войны там полстраницы в реминисценциях.

Лермонтов

Подруга мимоходом сказала (написала), что Лермонтова ставит выше Пушкина, и я вспомнила, как ровно те же слова слышала в далеком детстве от далекой же старшей родственницы. Тогда это прозвучало как легкая претензия на аристократизм взглядов - я уже была школьница, могла оценить. Сама я не составляю мнений "от противного", Пушкин шире и людям нужнее.

Лермонтов... Лермонтов, мой несостоявшийся тезка (серьезно, если бы я родилась мальчиком, меня бы звали Михаилом Юрьевичем), не мой любимый поэт, но каким-то таким интересным способом "не-любимый", что любимые отдыхают. Первым, что я у него прочитала, были "Тучки". Я их мгновенно запомнила (даже не смысл, а звучание - по звучанию запомнила!) и от избытка впечатления смастерила книжку. Ну, залила листы акварелью, тучками и степью, записала поверх текст печатными буквами и сложила бумагу. Получилась книжка-малютка. Я в детстве любила такие книжки делать, только прошивать по сгибу не смогла, взрослые их прошивали. Ни одна не сохранилась, по-моему.

На самом деле Пушкина в моем детстве было куда больше. Я росла на его сказках, самым первыми стихами, какие я услышала в жизни, было хрестоматийное "Уж небо осенью дышало". Просто маме было лень молча выгуливать коляску, а говорить я еще не умела, так что она читала мне стихи. Или вот, из недр детства: глубокий ночер, я клубком на бабушкином диване, по телевизору идет фильм "Руслан и Людмила", старый, черно-белый. Я смотрю его сонными глазами, там свадебный пир, и мама говорит: вот, видишь - массовка, девушки в кокошниках стоят, вот та с краю - твоя бабушка, и я силюсь рассмотреть ее лицо, но мне не видно... Да)) Но если копать глубоко, до самых подземных ключей, то обнаружится Лермонтов. С годами я поняла, что знаю наизусть много его стихов, при том, что их никогда не учила. Я даже вот этот нерифмованный отрывок могу сходу продекламировать:

"Синие горы Кавказа, приветствую вас! вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры всё мечтаю об вас да о небе. Престолы природы, с которых как дым улетают громовые тучи, кто раз лишь на ваших вершинах Творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновенье гордился он ею!.."

Его я тоже не учила. Просто он - музыка. У Лермонтова все стихи - музыка, причем какая-то такая, какой я больше нигде не слышала.

Кроме этой странной музыки, которой в мире нет, у Пушкина есть все. Ум, ирония, тепло, совесть, цинизм, легкость, чеканность, перечисляю вперемешку, как попало. У Пушкина есть Пушкин. Его очень много в его стихах, да и в прозе просвечивает. Человек, умный, живой, удивительно близкий даже сейчас, через двести лет. Обескуражил он меня единожды. Этим:

Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздаётся близ меня,
Па́рки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шёпот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовёшь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…

В девятнадцатом веке так не писали. Это двадцатый. Пушкин - современник всем, а Лермонтов, по-моему, никому не современник, и, когда кто-то попросил сформулировать разницу "в двух словах", я не выдержала и объяснила: Пушкин - человеческий, Лермонтов - фейский. Не в тематике дело; Лермонтов, когда хочет быть реалистом, бывает им аж до тяжелой неловкости (твоей), "Валерик" почитайте. Нет, дело в другом. Вот молодой Пушкин написал "Руслана и Людмилу". Блестящая поэма. Только не фейская. В ней фантастического завалом, но оно не воспринимается как чудесное. А вот Лермонтов, тоже молодой, написал даже не "Демона" - "Мцыри". Ни одного там по-настоящему фантастического события нет - все, что произошло, могло произойти в действительности. А по прочтении остается чувство, что читал по меньшей мере "Маугли" с говорящими зверями. Нет, барс со Мцыри не говорил ничем, кроме своих когтей. Но кажется, что они там все были одновременно люди, звери и духи - девушка с кувшином, барс, Мцыри. У Пушкина Руслан едет по широкому миру, но сроду бы его не понесло по волшебным ночным полям с говорящими холмо-головами - просто невесту умыкнули с брачного ложа, обидно, знаешь.

Я не уверена, что эта разница так уж всем очевидна, и не уверена, что та странная черта, которую я обозвала "фейскостью", так уж всем желанна. Но я ее вижу, и все. Добила меня в этом смысле баллада про морскую царевну. Едет царевич задумчиво прочь, будет он помнить про царскую дочь... Дааааа, подумала я, закрыв книжку. И поехала задумчиво прочь.
Я должна была написать о "Hemlock and fire", но сегодня такой ночер, с такой почти предциклонной духотой, таким безветрием, с такими резными тенями трав, в свете случайных фар проплывающими по белым бокам припаркованных в цветочных чащах крузаков, что я напишу о "Совах на тарелках".

Я прочла их давно, потом перечитала еще раз, с непреходящей убежденностью, что вижу абсолютно мою книгу - настолько же мою, как "Лисьи чары" Сунлина и одиозная манга Мотидзуки Дзюн.

В оригинале повесть называется "Owl Service", и я не совсем понимаю, почему - что за service имел в виду Алан Гарнер, может, тут игра слов? В России "Совы", очевидно, публиковались только под одной обложкой с "Элидором", и это большой просчет, потому что "Элидор" - странный, но детский, а вот "Совы" - нет. Если попадется вам мнение, что это для младшего школьного возраста, не верьте. "Сов", впрочем, можно давать восьмилеткам - они повзрослеют и поймут, что прочитали сказ о том, как люди усложняют друг другу жизнь. Есть и экранизация этого сказа: коротенький британский сериал, который можно найти на Ютубе.

Убийца садовник, кстати. Но это неважно, а важно не это.

Вся книга - одно сплошное предгрозовье. Гроза накапливает силу, воздух колеблется от жары (от ярости), вот и зарницы замелькали на грани зрения, это электричество (притяжение, ненависть, чары). В воздухе темном, золотом, как полдень в запущенном саду, стоит застывший крик без звука - издалека, из бездны времени. И так до самой последней страницы, а потом, наконец, ливень и освобождение. А начинается все как уютная страшилка: девочка и мальчик нашли на чердаке сервиз со странным узором на тарелках: то ли совы, сложенные из цветов... то ли цветы, сложенные из перьев. Можно было увидеть в абстракции цветы, можно было увидеть сову, и девочка увидела второе. Она хотела цветы, а вы сделали сов, зачем? Мы все хотим цветы, а делаем сов. Но можно наоборот, хотя и очень трудно. Очень трудно: люди делают друг друга несчастными, и овладели этим искусством в совершенстве. Прямо-таки от сотворения мира им мешает жить то жажда любви, то неравенство, то обида, то ревность. Герои "Сов" не исключение - и живые, и те, от кого осталась горстка археологического мусора. Но у живых есть шанс. Они разберутся в конце концов.

А волшебства им творить не придется - волшебство само будет твориться с ними. Нелепое, злое волшебство человеческих желаний, по чистой случайности принявшее такой странный, почти осязаемый, почти видимый облик одним прекрасным (?) летом в одной валлийской долине.

Что валлийской, то валлийской. Мифологическую часть Гарнер позаимствовал у "Мабиногиона".

Вообще я не люблю, когда миф используют как иллюстрацию для психологических этюдов, особенно этюдов с моралью в конце. Но у Гарнера миф - не иллюстрация, а просто воздух, которым надышались герои. Герои эти - один сплошной конфликт, семейные шкафы их - один сплошной скелет. Все там: и голод голодных, и сытость сытых, и оскорбленное достоинство, и старая трагедия, и отчаяние злого, умного, все понимающего обездоленного подростка, до ненависти влюбленного в благополучную, ничего не понимающую девочку. Невеселая история - но, пока сад залит золотой кровью летнего дня, каждая фраза в пылу ссоры, каждый поцелуй в горах над долиной, каждый неловкий момент кажутся чьими-то сокровищами. Возможно, моими.

Если и есть у "Сов" мораль, то, пожалуй, вот какая. Если все истинное и чистое, что у вас было, исказилось (неисправимо - в пределах человеческой жизни), то сколько ни сублимируй, ни выноси в ритуал или даже искусство темную силу, заполняющую сердце изнутри, - не поможет. Красота и безумие сойдут со стены, оставив холст пустым. Остановить совиную охоту могут только воля человека и - хотела написать "прощение", но это неверное слово. Не прощение. Великодушие.

В каком-то смысле можно считать Гарнера автором одной книги. Но ведь одной достаточно.

Вопрос к читавшим: Гвин чей сын, по-вашему?

Tamlane. "Hemlock and Fire".

В русском переводе "Рыцарь на золотом коне". Это роман Дианы Уинн Джонс, известной прежде всего, и с легкой руки Миядзаки, как автор "Ходячего замка". Оставим русское название на совести издателя и запомним, что в оригинале роман называется "Пламя и болиголов". Фейски - дальше некуда! И немудрено. Сюжет в общих чертах основан на двух знаменитых шотландских балладах: о Томасе-Рифмоплете и о Тэм Лине. Это всколыхнуло во мне... детство всколыхнуло.

Тэмлейн

Вот на этой улице (она обрывается в море) с незапамятных, то есть школьных моих времен стоит магазинчик "Глобус", торгующий книгами, учебниками и канцелярией. Двадцать два года назад я откопала там сборничек английских и шотландских баллад, практически неадаптированных, с глоссарием в конце. Мне было двенадцать. Я перевела оттуда несколько баллад, но больше всего корпела над "Тэм Лином", потому что он и мне понравился более всего. В книжке баллада называлась "Tamlane", так что и в переводе моем рыцаря звали Тэмлейн, по нормам современного английского.

Сейчас я нашла его в коробке с детскими дневниками, тот школьный перевод, чуток подправила и отпечатала. Вот он.

ТЭМЛЕЙНCollapse )

...о самом романе мне много чего хотелось бы сказать. Он меня удивил. Но я засыпаю. Скажу потом. Вот вам Тэмлейн и Дженет, фейская часть сердца моего, детства моего.

Добро, Зло и Кайло.

Вообще-то я ее любила - западную масс-культуру. Простые ценности, яркие краски, вменяемых героев. Когда она стала сползать туда, куда стала, я искренне расстраивалась, и пыталась выразить домашним свое "черт побери, нормально снимают теперь только азиаты!", и свое "хоспади, они убили Кенни, в смысле, Соло", и свое "слушай, а с этими их сценарными техниками искусству каюк", и свое "да либеральная цензура делает советскую одной левой!". Чтобы домашние, которые книг не читают и кина не смотрят, меня поняли, я нашла (не придумала) двухминутный способ объяснить все без слов. Вот этот. Он так и называется, "Добро, Зло и Кайло".



Больше мне сказать на эту тему нечего. Буду классику осваивать.

Tags:

Мы ходили на "Макбета". По горячим следам подруга обещала мне (на флэшке, по старинке) вот что:



"Макбет" в современной версии. Я их обожаю, эти современные версии Шекспира. Но оказалось, этот "Макбет" есть на Ютубе, as simple as that. Так что я посмотрю его раньше, чем встречусь с подругой, и что-нибудь изреку по поводу обеих версий, оперной и кинематографической. Для комплекта захотелось пересмотреть и "Children of Dune" в оригинале. Последним, чем я соблазнилась на языке оригинала, был "Комиссар Рекс", с этим их чудесным австрийским акцентом. Но то ж немецкий! А с "Детьми Дюны" меня ждал сюрприз. Их нигде нет. "Дюна" есть, и даже на немецком - стоит недельку позасыпать под бубнеж про Муад'Диб в наушниках. Где мне взять "Children of Dune", люди?

Бонус: краткая версия моего отзыва на Дюну и Мессию Дюны.Collapse )

комментариями навеяло

Все, кто был вхож во внутренний круг, рано или поздно приносили мне свое любимое аниме. Такое время было, такая эпоха для детей девяностых. Своей первой любви я обязана "Эльфийской песнью" (кровь-любовь, первая и последняя рифма). И я до сих пор помню, кто, что и когда мне сосватал.

Ксения: "Самурай Чамплу" (самое любимое ever)/
Паша: "Тетрадь дружбы Нацумэ" (Нацумэ добрый: это главное) и "Евангелион" (о всеобщая юность).
Костя: снова "Евангелион" и "Бродяга Кэнсин", "взрослая" полнометражка (крутая).
Андрей: "Ковбой Бибоп" (мастерски, не мое) и "Триган" (да!) для души, а для отдохновения - "Рубаки" и "Фулл Метал Пэник" (а хороший вкус у человека был).
Андрей: "Сердца Пандоры". Алиса! ("не та Алиса!", Бертон? а эта - та!).
Валя: "Унесенные призраками" (далее везде).
Макс: "Хайбанэ Рэнмей" (пересматривать не буду), "Кино но таби" (сильно, но - притча в чистом виде), "Стальной алхимик" (а вот это люблю). "Алхимика" в Москве досматривали - это было мое последнее аниме в жанре "смотрим-ночью" и последнее из той первой жизни. Теперь моя очередь делиться, делюсь лучшим, что есть: Миядзаки да Такахатой. Вторая жизнь и другой жанр.

...это, разумеется, то лишь, что я занесла в анналы. А то ведь "Уминеко но нака коро ни" (графической новеллой) в моей жизни тоже были. Андрей, с которым мы смотрели "Сердца Пандоры", включил их, отчаявшись скормить мне то, что любил сам. Он любил "Утену", и отрекомендовал ее как "аниме про принцессу, которая захотела сама стать принцем и, по сути, стала". А еще он любил нуднейшую "Харухи Судзумию" и "С его стороны, с ее стороны". Господи, да он даже "Принцессу-медузку" мог смотреть! А я не хотела никаких тонких отношений, гендерных вывертов, романтики, а хотела ёкаев и самураев, боевыми роботами разбавить на крайняк.

"Дом пяти листьев".
"Мастер Муси".

Вот они откуда, не помню. Отовсюду.

И почетный список дропнутого сходу или на середине.

Мне нечего было взять из "Экспериментов Лейн" - девочка и провода, провода и девочка, ох. "Триплексоголик", однозначно хороший и глубоко кламповский, не пошел на уровне: не лезет. Нравится... выключаю - ни малейшего желания включить снова. Абсолютно не сложилось с многими любимой (???) "Мадокой", только ее я выключила прямо с первой серии.

...вопрос никогда не в градусе шизофреничности. В конце концов, легендарная "Ева", с которой у каждого первого (полуторного) начиналось аниме, шизофренична чуть более, чем целиком, но мне там было кого понимать (Аску, Мисато - потом уже Мисато, конечно). Может быть, я была просто нормальный подросток девяностых, которому нужны истории о дружбе, страсти, верности, мести - и честное приключалово? Скорее всего, так. Самые удачные вещи я считаю, в общем-то, лучшим, что случилось с массовой культурой по ту и эту сторону океана. Тихого. А в поздних нулевых и особенно десятых аниме-топы стали бить какие-то... какие-то "Атаки Титанов", в общем. При всем уважении, Эрен Йегер, ты придурок. И это уже другая история.

Кто найдет огнецвет?

Давно хочу знать, что можно сделать на русском материале такого, какое сделали британцы - на своем, японцы - на своем. Не с украинским приветом от Гоголя. И уж точно не с карпатским. Как это делается по-польски, нам ехидный пан Сапковский уже показал. Нет, не это. Русское, именно русское, то, что у всех в крови, но... почти невоспроизводимо. Я знаю только один пример, весьма косвенный: пресловутые "Дозоры" Лукьяненко. "Ночной" и "Сумеречный". Взял конъюнктурщик западную схему городского фэнтези и реализовал ее по-русски. Наши характеры, наша манера иронизировать, ругаться, слушать музыку и резать колбасу. И тут уже неважно, как ты Костю обзовешь, вампиром или упырем для пущей аутентичности. К финалу в "Сумеречном" они с Городецким придут в нормальном русском раскладе: идеалист и разочарованный идеалист.

В 19-м веке это у Пушкина получилось (естественно, не на уровне "Дозоров", а культурообразующе). В 20-м у Бажова. И можно долго доказывать, что это вообще не фольклор, а если фольклор, то не русский, то есть не славянский. Не имеет значения: по итоговому результату теперь можно выверять меру литературной "русскости". У меня в детстве была раскрасочка. Нечто типа ранобэ, нарисованного японским художником по мотивам "Каменного кветка" и "Горного мастера". В реалистической манере, скорее русской, чем японской, в духе советской анимации типа "Аленького цветочка". Проникся японец... сколько я над его книжкой с фломастерами сидела!

При попытке самому сделать "русское" (глупость или храбрость?) у стороннего наблюдателя нашей чудовищно прекрасной страны в лучшем случае получится "Первый отряд". Или "Deathless" Кэтрин Валенте, чьи "Сказки сироты" на русский переводила v_verveine. Знаете, кто "этот бессмертный"? Кощеюшка. Баба-Яга, Марья Моревна и Ленинград прилагаются. Человек пусть не съел, но понадкусывал где исторической матчасти, где фольклора... и выдал. Хорошо, только не надо это на русский переводить.

Самое интересное то, что мы сами сейчас - отчасти эти сторонние наблюдатели. То есть, за это теперь и русскому-то браться не с руки. Какой нужен талант - это выворотить, пласт за пластом, и не увязнуть в родимом буреломе пополам с болотом?.. Это похоже на огромный ночной простор, как под крылом самолета, летящего над Россией рейсом Москва-Владивосток (из зари - в зарю, да сквозь короткую звездную полночь). По всему краю горизонта - вечная холодная заря, а земля темна, но если присмотреться, то оно там полыхает подземным жаром, светится, золотыми родниками на поверхность пробивается. Далеко. Глубоко. Слишком глубоко, вижу, но не достать.

Я, конечно, выросла на ДВ, мне не близка ни среднерусская природа, ни зауральский менталитет, я сижу на краю земли, свесив ножки над Тихим Океаном, и дремучие деревья с картин Васнецова вживую впервые увидела в двадцать пят лет. Но я тоже русская. Поэтому мне хочется знать, кто сможет добыть этот клад. Кто сильнее всех бед, кто найдет огнецвет - крутится в голове фраза из старой детской книжки. Вот кто найдет огнецвет?

Азиатские книжки

Когда у меня заканчивается автобусно-самолетное чтиво, я качаю себе азиатчину. Этой осенью, для разнообразия, азиатчина была не китайская и даже не японская (не считая Мураками). Хочу говорить о книжках.

Корейцы. «Я буду рядом», Кун Суук-Шин. По имени автора уже понятно, что переводили не с корейского, а с английского. Испорченный телефон. Что интересно, в русском тексте англицизмов мало. Чего много, так это опущенных местоимений и очень странно связанных придаточных предложений. Что-то мне подсказывает, это - мрачное наследие корейского исходника)) «Я буду рядом» сильно на любителя. В определенном смысле "Норвежский лес" по-корейски. Книжка про юность и смерть. Корейцы, по всему, что я у них смотрела/читала/слушала, как-то очень кровно воспринимают свою историю, любят чернуху и страшно прямолинейны в своей сентиментальности. Камерная история про тонкие отношения (которые где тонко, там и рвутся) разворачивается на фоне студенческих волнений, а заканчивается все плохо! ужасно! Помню, как пересказывала другу сюжет современного корейского фильма, где все умерли. Он (ты) решил, что это черная комедия. А по-моему, они это всерьез. В кино и книжках. Кстати, в романе Сеул неплохо ощущается. Не прописан, а именно ощущается.

Малайцы. «Дар дождя», Тан Тван Энг. Написано по-азиатски отстраненно и выразительно. Море и небо нарисованы так, что веришь: этим воздухом автор дышал. Но - словно читаешь книгу, по которой прошлась цензура. Спасибо, конечно, но нелегко понять, что и в какой пропорции - любовь, страх за семью, расчет - движет протагонистом, когда он заходит все дальше по своей благими намерениями мощеной дороге. Что смутило: Малайя - винегрет из Китая, Англии, Индии, Японии, и вся эта этномозаика показана малость... экспортно. Японцы жестокие и утонченные. Китайцы семейственные и упрямые. Ципао, боккэны, триады, айкидо, Запретный Город, императрица Цыси, император Хирохито, реинкарнационная романтика народного буддизма. А ты все это уже где-то видел. "Сад вечерних туманов" прилагается к "Дару дождя" как минорная вариация на тему, послесловие к войне, дотянувшейся аж до ЮВА... мало мы об этом знаем, не так ли? "Дар дождя" - это японец, местный, их любовь, ученичество, война в разгаре, коллаборационизм, трагедия. "Сад вечерних туманов" - это японец, местная, их любовь, ученичество, отголоски войны, утрата. Настроение первой книги: спокойное отчаяние. Настроение второй: меланхолия за пределами отчаяния. Война в Малайе не кончается никогда. Не британцы-колонизаторы, так японцы, после которых британцы заиньками покажутся, не японцы, так отмороженные коммунисты. Есть тут горькая ирония: не чужие, так свои. Жизнь - как в осаде, красота - как в последний раз. И так до самого превращения в Малайзию.

В общем, после этого мне захотелось Азии от какого-нибудь европейского автора. Он хэппи-энд прикрутит, по крайней мере. И я прочла «Поднебесную» Кея. Вы любите полуфэнтезийные блокбастеры Чжана Имоу? "Героя", "Дом летающих кинжалов"? Чтобы золоченые крыши под пыльным небом, горные гребни на горизонте, непобедимо яркие краски осени, неуловимые воины в черном, их мудрые наставники, наблюдающие за ходом переломных битв с одинокой вершины, императорские наложницы с острыми шпильками в волосах, отважные генералы, двуличные министры, пара-тройка предателей, а где-то за Стеной, на краю Вселенной - степь, степь, степь. Вот эта книга - прям оно. И можно брать Чжан Цзыи на роль Вэй Сун. Это про Китай, конечно, и даже с историческими параллелями, большой привет династии Тан в целом и Ань Лушаню с Ян Гуйфэй в частности. Но. «Поднебесную» писал канадец, и у героев какой-то... смешанный менталитет. А, ну и относительный хэппи-энд. Автор хотел, чтобы странник вернулся домой и жил долго и счастливо. У нее интересный темп, у «Поднебесной». Похоже на тихий ручей, несущий разноцветные листья — вроде небыстро, но совершенно неостановимо.

Рэй Брэдбери умер

А я вспомню одну историю двадцати?летней давности, которую недавно поведала Максу, и, кажется, раньше упоминала здесь.

Мама - тогда только начинавшая преподавать - копалась в учебниках математики? физики? в подсобке книжного магазина. Томик Брэдбери просто взял и свалился ей на голову. С самой верхней полки. И оказался сборничком рассказов "Холодный ветер, теплый ветер".

Сборничек отложили "для своего". Это была эпоха дикого дефицита фантастики, по крайней мере, хорошей.
Мама пришла к продавщице в обнимку с книжкой. Та всплеснула руками: откуда, запрятала же на самый верх.
- Упал на голову, - виновато сказала мама.
Продавщица была мудра и решила, что это судьба.

Сборничек зачитали два поколения семьи. Название ему дал не слишком известный рассказ. Такой, знаете... с ирландским колоритом. Сейчас процитирую.

"_ Удивительно. Удивительно. Страшно не хочется, чтобы они уезжали. Подумайте. Подумайте. Сто лет или даже больше люди говорили, что их не осталось ни одного. И вот они вернулись, пусть даже на короткое время!
- Кого ни одного? - спросил Гэррити. - И кто вернулся?
- Как то, - сказал Тимулти, - эльфы, конечно. Эльфы, которые раньше жили в Ирландии, а теперь больше не живут, и которые явились сегодня и сменили нам погоду".

внезапная улыбка

Нашла чью-то детскую книжку на испанском в своих бумажных лавинах. Открыла - понимаю. Так забавно. Я думала, это начисто утраченное умение. Говорить по-испански я, разумеется, не говорю, и ни черта не понимаю на слух, особенно при аутентичном темпе, но читать простые тексты могу. Сложные тоже могу. Со словарем. С большим словарем. Ради Лорки все это когда-то училось. Лорку в оригинале я действительно читала. Со словарем. С большим словарем)) До сих пор обрывки стихов в памяти - интересно, сколько ошибок у меня тут?

No quise. No quise decirte nada.
Pero en tus ojos
Vi dos arbolitos locos.
De brisa, de risa y de oro.
No se meneaban))
Пока я смотрела "Смерть Вазир-Мухтара", в памяти крутилось: "Восток высок, Восток жесток, и чья-то кровь уйдет в песок..." Чьи стихи, не помню, но встретились где-то в ЖЖ у Боеслава. Если бы тегеранская резня случилась тысячу лет назад в Исландии, о ней сложили бы сагу - те "исландские распри" были так же просты, страшны, будничны и внутренне неизбежны. Безотносительно политической подоплеки. Кажется, это о том, как человек попадает в некий поток, в пространство своей судьбы, а дальше жизнь его, да и смерть, творятся по закону легенды. "Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни..." - и это говорит человек, повстречавший на пыльной дороге ту арбу. Еще бы. Ведь действительно притча. Несколько месяцев счастья по дороге к смерти; тугой узел гордости, ненависти, алчности - политики; царский алмаз Шах, "цена крови", выкуп за ту самую высокую и позорную одновременно смерть в бою, которой восхищался тот, другой, кому на роду было написано не воевать и никого не убить; потом: "Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пережила тебя любовь моя?" И эхо издалека: "Будем век жить, никогда не умрем..." Но притча или легенда, а лучше бы он жил.
Я бы поставила его в один ряд с не глянувшимся мне "Джонатаном Стренджем", но не по жанровой классификации. Есть такая странная ветвь англоязычного фэнтези (да, фэнтези, потому что так короче), берущая исток, наверное, в "Сне в летнюю ночь"... ну как тут не вспомнить профессорское: "И чума на Уилла Шекспира с его крылатыми малютками!"

Для себя-то я определяю это так: есть Elfland, прекрасный и многоликий, и вырасти из него может либо строгая и полная грустной радости Волшебная Страна "Кузнеца из Большого Вуттона", откуда прямая дорога на простор Средиземья, либо причудливое, головокружительно глубокое, как тот колодец, куда падала Алиса, двоемирие. То, которое у Сюзанны Кларк с ее "дамами из Грейс-Адье" или у Краули с его Эджвудом. И у Эллен Кашнер с ее Томасом-Рифмачом, между прочим, нечто подобное. И даже у Джеймса Барри совершенно та же бодяга. Самой мне роднее простор, и ясность линий, и строгая красота. Две разные ветви, в британских сказках, кстати, обе листочками помахивают - сколько я их начиталась и напереводилась, уй... Иногда эти миры переплетаются, иногда - в пределах одной истории. Границу я чувствую безошибочно - для себя лично, разумеется - но объяснить, почему она проходит именно здесь, не в состоянии. Дело то ли в отсутствии гуманоидной логики, то ли в повышенной детализации, то ли в смещенных куда-то черти куда этических ориентирах... Я знаю только, что исток у этих миров один, но правды у них разные. Совсем.

Если вы продрались через все вышеизложенное, то собственно про книгу. Я не знаю, похож ли "Маленький, большой" на "Сто лет одиночества", потому что Маркеса не читала и не собираюсь, но от Кэрролла и Шекспира что-то в нем точно есть. Аллюзиями он действительно нашпигован по самое не хочу, комментарии к нему читать ужасно интересно, но того, без чего нам всем тут жизнь не мила - квестов, драк, открытых противостояний, простора, воли, воли, воли - вы там не найдете. Причудливый, похожий на долгий сон с сюжетом, не шибко-то богатый на события роман, который периодически хочется бросить. Вернуться к нему, впрочем, тоже хочется - как только бросаешь, так и... Под настроение я люблю такие книги.

Tags

Powered by LiveJournal.com