?

Log in

No account? Create an account

Этюд в московских тонах

Вот это фото - Москва, как я ее вижу. Не моя собственная Москва, Москва для меня одной, а Москва вообще. Мне удалось ее поймать.



Так должна в моем понимании выглядеть платформа 9 и 3/4. В Инстаграме ее приняли за Франкфурт, а это всего лишь Киевский вокзал, ирреально тихий и малолюдный. Когда аэроэкспресс прибывает, сбавляя ход, на миг разбегается по вагону на кошачьих лапках такая тишина, что диву даёшься - а тут и снаружи такая же.



В Питере был свежий ветер с утра - настоящий, хороший, но не ледяной. А в Москве царит яркий беспощадный сентябрьский дубак. Кстати, питерские оделись сегодня теплее, чем московские. И логичней. А может, это просто мне они кажутся логичными, питерцы. Я не приноравливаюсь к ним в общении, не вижу разницы между собой и ими. Может быть, они ее видят? Ну, как вижу я, что москвичи все поголовно отличаются от меня (а москвичи, может, и не в курсе)? Недавно было. Московский мой приятель сказал, что меня можно узнать в толпе издалека, ещё до того, как различишь черты, - по ленивой походке праздношатающегося гостя. Истинно так, но в Питере я слыхала «куда ж вы так несётесь, девушка». Куда... Не «куда», а «почему». Ветром с залива носит, не иначе!





Полнолуние было вчера, равно как и праздник середины осени, Чхусок и прочие даты из краев блаженных далеко за Уралом. Но и с такой, на денёк перезревшей луной, Москва вполне... в общем, эта суббота, 14-е вполне потянула бы на пятницу, 13-е. Взгляните:



Обычно я вижу Москву праздничной, пряничной и аляповатой, но в этот раз мне явно открылась та московская готика, которую безуспешно пыталась донести до меня anna_earwen.

А звезды над башнями должны гореть алые.

Москвичи!!

Четвертого сентября + еще пару дней ориентировочно я в Москве - зависаю на обратном пути в свой странный Петербург из своего прекрасного Владивостока. Мой номер у вас, скорее всего, есть.
Я много видела учебников иностранных языков. Учебники английского, немецкого, японского, гэльского, в конце концов! Но ни в одном, кроме испанского, мне не попадалось такого:

"Рамон два часа торчит в ванной - моет голову, тщательно бреется, одевается, по сто раз завязывает галстук - а все потому, что он влюблен в свою секретаршу Марию. Зря, у Марии уже есть жених Хуан. Сестра Рамона Лаура орет, чтобы он выходил уже, потому что ей тоже надо! <...> И теперь все орут друг на друга - Рамон, я, наша сестра, бабушка и дедушка. Нормальное утро в нашей семье".

Какая прелесть. У Марии уже есть жених! Где мои испанские страсти. С возрастом все глубже, проще - здесь Родос, здесь прыгай.

Случайно нашла песенку, которую любила во студенчестве.

Я верю в идеальный перевод. Ну, пусть не в идеальный. В перевод, стремящийся к идеалу, к этой неторопливой необгоняемой черепашке. Слово и строку не выдумывают - ищут. Как истинное имя у Ле Гуин, которую я не люблю. И если перевод уже найден, у меня не возникает желания переводить ещё раз - зачем?

Вот, например, эти стихи у Йейтса мне всегда нравились:

Through winter-time we call on spring,
And through the spring on summer call,
And when abounding hedges ring
Declare that winter’s best of all;
And after that there s nothing good
Because the spring-time has not come —
Nor know that what disturbs our blood
Is but its longing for the tomb.

...в своём безупречном переводе на русский:

Зимою жаждем мы весны,
И лета ждем весною ранней.
Когда сады плодов полны
Опять зима всего желанней.
Придет зима, но в тот же час
Возжаждем мы весенней воли,
Не зная, что в крови у нас
Тоска по смерти, и не боле.

Перекладывать это снова нет никакого смысла. Одного раза хватит.

Бывает, такого перевода ещё на русском нет - и тогда ты думаешь: а не спеть ли мне песню?.. Не попытаться ли встать ближе к сути? Вон она какая чеканная у автора.

А иногда просто хочется написать то же, да не то же - на своём языке, because you can.

Но самое лучшее - это когда ты хочешь одновременно и до сути добраться, и собственные стихи написать... написать те же самые стихи, но свои. Если я понятно выражаюсь. Так я переводила отдельные вещи у Дикинсон. Эти, например.

Я их уже как-то цитировала...Collapse )

Или эти.

Ну вот эти!Collapse )

Понимаете, мне нужна была та Эмили Дикинсон, которая немного Новелла Матвеева - и такую Эмили никто, кроме меня, не написал бы на этой земле, точно знаю. Вот я и написала.

А вот эти стихи переводились совсем по-другому, только ради точности приближения, попытка одна из многих:

They dropped like Flakes —
They dropped like stars —
Like Petals from a Rose —
When suddenly across the June
A wind with fingers — goes —

They perished in the Seamless Grass —
No eye could find the place —
But God can summon every face
Of his Repealless — List.

Как первый снег,
Как звездный дождь,
Как лепестки – лишь дунь! –
Когда под пальцами ветров
Поежится июнь,
Они летят, летят, летят –
В бездонную траву…

И лишь Господь однажды их
Окликнет – Наяву.

Стихи Сары Тисдейл меня не то чтобы особенно впечатлили, когда я набрела на них у Марины:

Perhaps if Death is kind, and there can be returning,
We will come back to earth some fragrant night,
And take these lanes to find the sea, and bending
Breathe the same honeysuckle, low and white.
We will come down at night to these resounding beaches
And the long gentle thunder of the sea,
Here for a single hour in the wide starlight
We shall be happy, for the dead are free.

Но я подумала, что русский перевод - тоже маринин, и мне тут же захотелось посоревноваться. На самом деле это некий Рахунов:

Допустим, смерть добра, и шанс есть возвратиться;
Мы вновь придём сюда в душистый час ночной
И этою тропой, что к морю вниз стремится,
Сбежим к нему, дыша азалией лесной.
Услышим мы прибой, готовый тут же слиться
В один протяжный гром нахлынувшей волны,
И только в этот миг зажгутся наши лица,
Затем что радость есть и мёртвые вольны.

Пока «соревновалась», поняла, что пишу о своих собственных утесах над морем - над Пацификой, над Атлантикой, рыжие скалы, яркий шиповник, море моего детства - если есть где-то земля живых, мы встретимся там. И значит, это у нас классический случай because I can, см. выше.

I can)

...а если смерть - добра, вернёмся в лето,
В полночный воздух, в йодистый туман,
В медвяный запах жимолости где-то
На той тропе, где близок океан,
Где скалы отзываются прибою
И видно звезды - это будет час
Счастливых мертвых, ибо мы с тобою
Свободны станем на земле-без-нас.

А потом и Марина подтянулась со своей версией.

Коль будет Смерть добра, возможно возвращенье -
Давай душистой ночью раз опять
Пройдем по улицам вдвоем, отыщем море,
Вдохнем цветов дрожащих аромат.
Сойдем в ночи до гулких побережий,
Где океан рокочет в тьме вольготно,
И целый час, распахнуты созвездьям,
Мы будем счастливы, ведь мертвые - свободны.

...и для неё это было море Вьетнама.

Кстати, Марина, а почему тебе этот-то мой пересказ напоминает Новеллу Матвееву?
Я наблюдаю, как процесс людям становится интереснее результата. Абсолютно ушел из обихода принцип "полработы не показывают". Художники часто выкладывают свои работы поэтапно. Это действительно интересно, особенно если сам рисуешь. Но затевается-то все исключительно ради того момента, когда человек взглянет на картину - и замедлит шаг, и еще раз взглянет, и впечатает в память. В Третьяковке такие висят, я к ним в гости хожу. С книгами так же. Какие бы объемные, протяженные миры ни были в них запрятаны, книга - цельное высказывание. Концентрат. Мне концентрата достаточно. Если автор с очевидностью много умнее меня, а книги его для меня особенные, знаковые, тогда мне, вероятно, будут ценны его заметки, интервью, письма - о разном (не только и не столько о собственном творчестве). А вот разнообразный "контент", самозарождающийся, при авторском участии или без оного, вокруг любой более-менее удачной вещи, неинтересен совсем. В принципе, на каждого человека может найтись вещь, которая эмоционально и эстетически зацепит так, что он и с фанартом ознакомится. Но ведь не каждый день чужая фантазия попадает в яблочко. А масштабы бедствия намекают, что ныне увлекающийся человек увлекается с толком, с расстановкой. Книга, сериал, спин-офф к сериалу, фанфики (прочитать, написать, повторить), сопроводительные материалы ко "Вселенной автора", карты, бонусы, видео, подкасты, автор объясняет вопросы вселенной, жизни и всего такого, 42. Внутренняя кухня видна всем, у всех иллюзия участия, всеобщая игра. Социализация процесса, которому, в общем-то, лишние глаза не нужны. Я не буду спрашивать, откуда люди время берут. Тайм-менеджмент - мое слабое место. Но откуда они берут на это желание и свободное место в голове? Когда сжатой сути перестало быть достаточно?

Tags:

...так что - пользуясь случаем, хочу спросить: кто-нибудь видел американский байопик "Толкин"? Я - нет. Обычно трейлера и пары отзывов хватает, чтобы понять, тратить время на сам фильм или пожалеть голову. В случае с "Толкином" русской аннотации удалось меня прямо-таки ошарашить. "Картина рассказывает о том, как молодой писатель, будучи изгоем во время обучения, находит дружбу, любовь и вдохновение. Фильм затронет участие Толкина в Первой мировой войне — он служил в британских войсках с 1916-го по 1920-й". Кем-кем будучи?.. Не поленившись, глянула англоаннотацию на IMBD. Ну как сказать... "The formative years of the orphaned author J.R.R. Tolkien as he finds friendship, love and artistic inspiration among a group of fellow outcasts at school". Правда, что ли, outcasts?

И второй вопрос, тоже интересный. Можно ли снять фильм о Толкине, обойдя молчанием его веру? Я христианин - и более того, я католик... Впервые я столкнулась с подобной фигурой умолчания, когда смотрела «Келлскую Книгу», раннюю работу авторов "Песни моря". Мультик о творчестве. Герои - монахи, создатели волшебных этих ирландских рукописных книг с буквицами, которые вот-вот листики выпустят или корешки пустят. И некая чудесная книга в мультике есть - она сокровище, которое надо нести людям, беречь как зеницу ока. Я видела Келлскую Книгу. Она именно такая, с листиками, корешками и полными какого-то неизъяснимого озорства рисунками на полях. Ценна уже и этим; была бы ценна, даже будучи написанной нечитаемым шрифтом, как рукопись Войнича. Поэтому меня не покоробил тот факт, что мультик просто... умолчал о содержании книги. А это ведь Евангелие.

Но в фильме о Толкине умолчать о католицизме - нонсенс, достойный Кэрролла. Они зайчики? Им удалось?
...сейчас про корейцев напишу.

В зингеровском Доме Книги есть лоточек с азиатской литературой, преимущественно издательства "Гиперион". Я хожу туда ради этого лоточка. Там я обрела наконец-то "Лисьи чары" в бумаге! А еще я в каждый такой поход (всего их было пока три, по числу моих петербургов) беру там какую-нибудь книжку неизвестного мне современного автора. В прошлом году это была крохотная повесть "Весенний сад" Томоки (я просклоняла имя, оно женское, исходно Томока) Сибасаки - кстати, неплохая, если кто любит slice of life по-японски. Банана Есимото вам примерный ориентир.

В этом году - корейская небольшая повесть "Я встретила Ро Кивана" Чо Хэчжин. Это тоже девочка, если что))

В общем, я рада, что встретила Ро Кивана. Книжка без изысков - и хорошо, и прекрасно. Воспринимается как документальная. Пока читаешь ее, совершенно не помнишь, что это художественная в полном смысле слова вещь. Ну просто "писательница Ким" приехала в Бельгию, чтобы пройти по следам северокорейского беженца по имени Ро Киван - и прошла. И мы прошли вместе с ней. Узнали Ро, узнали саму Ким с ее внутренними штормами - а ее знатно штормило в этом плавании, потому что в Сеуле она оставила столько вины, любви и сомнений... хотя нет. Она их взяла в собой в Брюссель. Она их и на Луну взяла бы, этот багаж дома забыть еще никому не удавалось. Брюссель у нее холодный - может быть, потому, что мы видим его глазами инопланетянина из Северной Кореи. А может, дело в том, что я не была в Брюсселе и не слишком-то люблю Европу. Зато я люблю Сеул, и для меня история "писательницы Ким" окрашена в неброские тона неотразимой тихой ностальгии.

Книжка заканчивается, спойлер, хорошо. Для корейцев это РЕДКОСТЬ, так что не пропустите хэппи-энд века. В послесловии Чо Хэчжин благодарит всех, кто помогал собирать материал, благодарит издателей, домочадцев, всех, кого принято благодарить в таких случаях. Но делает это не совсем в том ключе, в каком это сделал бы американский или европейский автор.

"...и я обещаю стать писателем, который умеет держаться в любых условиях и не боится будущего".

Отчасти это - формулы азиатского этикета. Это типично - пообещать учиться усердно, работать старательно. Пообещать... кому? Да всем. Корейцы живут не то чтобы напоказ - корейцы живут на людях. Как в очень маленькой деревне, состоящей из очень больших небоскребов. Но мне в этом видится еще и какая-то непривычная для европейских умов, утомленных постмодернистскими игрищами, серьезность. Серьезное отношение к собственным книгам. К своему делу, вообще к писательскому ремеслу. Ведь эти странные обращения а ля "господин продюсер", "госпожа писательница", которые бросаются в глаза, когда читаешь роман, вовсе не так (само)ироничны, как может показаться русскому читателю. В Корее допустимо обращаться к людям по их социальных и профессиональным ролям. Ты студент. Ты ученый. Ты мама ученика Ли Мин Хо. Ты писательница, в конце концов. Это то, кто ты есть в глазах людей. И ты должен... постараться, да? Да.
Там, помимо прочего, есть лекторий. Читаем афишки. Вот лекция по генетике для чайников. А вот гуманитарии. Профессор постоколониального феминизма XXX: "Деколониальное искусство на руинах советской империи". Профессор кафедры теории психоанализа YYY: "Помогает ли кино мыслить Другого?". Независимый арт-критик и философ, участница Киберфеминистического интернационала ННН... Перформер, куратор и художественный критик ЫЫЫ... Интересные все, должно быть, люди. Главное, когда всем этим занимаешься, не обольщаться и не думать, что занимаешься наукой или искусством.

В оправдание этого поста:

BWUP5310 WMTV8903
KMXI7767
Для меня весь Мураками делится на два периода. "Голубой период Пикассо". Белый период Мураками. Оранжевый период Мураками. Холодно - горячо. Индивидуальная цветовая ассоциация. Белый - это вся "Трилогия Крысы" вместе с ее занимательным постскриптумом "Dance, Dance, Dance". С некоторым сдвигом к оранжевому - "К югу от границы, к западу от солнца". И маленький, но гордый "Послемрак". Оранжевый - это чудовищные в своей способности впечататься в мозг "Хроники Заводной Птицы", брошенный мной for good "Кафка на пляже", странные "Тысяча невестьсот восемьдесят четыре", которые состоят из трех томиков, а надо-то было остановиться на двух. А вот "Норвежский лес" - вообще какой-то особенный, хотя чем - не пойму. Мне трудно сформулировать, чем белые романы отличаются от оранжевых, кроме дат (белые - ранние). У Мураками ведь одна-единственная тема, и ее вариации он наигрывает последние сорок лет. Ровно сорок, потому что первая его вещь, "Слушай песню ветра", вышла в 1979 году. За такой срок можно исписаться двадцать раз. И у меня крепнет желание сказать, что Мураками поставил свои книги на самоповтор. Сколько можно лазать по колодцам, ты, одинокий протагонист? Но, может быть, дело не в том, что Мураками исчерпал не только все свои мелодии, но и все доступные ему вариации этих мелодий. Может, просто двадцатый век кончился. Сам он, помнится, говорил, что востребованней всего его книги бывают в моменты растерянности. Уж не знаю, личную или социальную растерянность имел в виду. Это все же разные вещи - когда ты растерян, потому что ушла жена, или когда ты растерян, потому что страна развалилась. В любом случае, даже сейчас, в наше время, растерявшийся человек определенного склада его романам - его белым романам, кстати! - будет рад как старому другу (и как идеальному антидепрессанту). А вот оранжевым?.. Оранжевые жестче, фантастичней, физиологичней и крепче лупят по мозгам - в них обычно есть несколько эпизодов класса "раз представишь, фиг забудешь". В смысле, и рад бы, да не выйдет. Белые, даже повествуя о мрачных вещах, сохраняют интонацию прозрачной грусти. Нет, там тоже есть от чего отшатнуться (самое тревожащее у Мураками - это когда герой задумывается, всегда ли человек себе хозяин, и... кто убил Кики?). Да и в оранжевых романах есть все то, за что любят белые: ладный быт, джазовые пластинки, старые и свежие утраты, уютный сюр, осязаемость призраков, сломанные лабиринты, которые надо починить, чтобы из них выбраться к людям. Починить мир. Свой собственный, конечно. Другого-то нет. И еще в любом романе все связаны со всеми - мимо логики, как во сне, но связаны. Потянешь за ниточку тут - колокольчик зазвенит там, и наоборот. Это у Мураками - общий знаменатель во всех его странненьких уравнениях. Но разница все равно есть. Я для себя делю просто: белые романы - об одиночестве, оранжевые - о войне. Даже если этой войны там полстраницы в реминисценциях.

Один день в Москве.

Ливень с утра загнал меня в метро, хотя направлялась я в пиццерию через дорогу. Порыв ветра вперемешку с таким дождем, от которого мгновенно вскипели белым пешеходные зебры, толкнул меня к стеклянным дверям, навстречу знакомому горячему ветру, два сквозняка встретились, взметнув мне волосы, и я остро ощутила, что вокруг Москва.

В вареничной, выдержанной в духе отчаянной ностальгии по СССР, пожилая симпатичная тетка, поравнявшись с нашим столиком, сказала:
- Добрый день!
Мы подняли головы. Она продолжила:
- Сюда осталось только меня посадить - как живую древность и раритет. Все тут у них как из моей молодости, хожу и смотрю: а, вот такой приемник у меня был, я его вынесла, и вот это вынесла...
Так она завершила свой монолог и двинулась вглубь кафе. А на обратном пути - притормозила на лестнице, где вся стена отделана черно-белыми фото (ковер, газировка, очередь за хлебом), и долго, пристально всматривалась в одно, изображавшее советскую свадебную пару на фоне советского автомобильчика и, кажется, советской Москвы.

Я дошла по набережной до Киевского и в очередной раз поразилась тому, какой болотоподобной может быть судоходная вроде река, с листьями вроде кувшинковых, с прядями пушистой речной травы, колеблемой слабым течением. Русалки в ней должны быть хвостатые, хабалистые, с серыми глазами. Когда у меня устали ноги ходить по ровному, я села на скамеечку с видом на Москва-Сити, голубой и розовый на просвет. Вблизи ливня краски Москвы становятся нежными и тёплыми. В Питере становятся - грозными... На соседней скамеечке две молоденькие девчонки живо обсуждали рэпера Оксиморона. Мимо прошла многодетная мусульманская семья - мама в хиджабе, четверо детей гуськом за ней, пятого, самого маленького, катит в колясочке отец. Прошли совсем близко, а мир у них совсем параллельный. Что им рэп-батлы, изнанка высокой культуры. Так же параллельна, наверное, была мимохожему парню тетка, бодро предлагавшая встречным: «На Мунка без очереди!». Не уверена, что он вообще понял, что это за намунка такая. А между тем очередь из желающих попасть на выставку Мунка в Третьяковку выстроилась на всю улицу.

To whom it may concern

Летим (я надеюсь) в Москву ночным рейсом IrAero. Больше ни на что билетов не было, не считая бизнес-класса Аэрофлота за 200 тысяч. Да и сюда эконома не было. Рейс задержался на восемь часов, мы вот только загрузились и собираемся лететь сквозь дождь ещё восемь. Дальше, если долетим на этом чудесном эмиратовском корытце, предполагаем в Ленинград.

ЗЫ: ну вот и ночные поля Домодедово с самолетиками на выпасе.
Моя мама умерла. Должны быть друзья, которые спросят, что нужно - денег? приехать? накормить тебя, ты же не ела, наверное? проконсультировать по оформлению документов? говорить с тобой? я ночью ставлю на беззвучный, но сегодня оставлю громкий для тебя. Все, кому я написала, предложили каждый своё. Внимание, еду, деньги. И только один ответил простым «соболезную» без продолжений. С ним мы, правда, скорее в ссоре, чем в дружбе. Могло бы быть иначе. И ещё должен быть один особенный человек, который поднимет трубку, скажет «понял», прыгнет в Сапсан, из Сапсана - в метро, из метро - в аэроэкспресс, из аэроэкспресса в самолёт и полетит к тебе сегодня, сейчас, за любые деньги, включая невменяемые. Я жила, искренне полагая, что уникального рисунка личности, ума, обаяния, понимания сути и красоты вещей достаточно, чтобы вызвать и удержать внимание людей - тех, кого я сама признаю и хочу сделать своими. Чтобы были и друзья, и «Сапсан». И знаете - а ведь и достаточно. Но я больше не считаю, что я этого заслуживаю. Все изменилось, что имело смысл - потеряло и наоборот. Моя мать, если быть честной, а я буду, - дала мне мою жизнь, а потом всю оставшуюся свою пыталась объяснить мне то, что чувствовала сама. Не просто агрессивно и бескомпромиссно, а отчаянно. Ей не было жаль ни себя, ни меня. Она была убийственная, и она была настолько чистая, насколько вообще чистым бывает человек. Она не знала зависти и алчности. Не знала, что это вообще такое. Люди с этим рождаются - урвать, упиться превосходством, насладиться моментом, даже сейчас тот, кто в этот момент одинок, позавидует мне, люди над этим не властны. А она - нет. Она знала что-то о мире и убивалась о попытки показать это мне. Вот сейчас я поняла ее разом, и ее, и все остальное, вспышкой. Словно не было души - и стала. У меня она стала. Мне поздно виниться и каяться (есть в чем), да и некому уже, кроме Бога. Но я скажу, что она сказала мне. Что ничего нет, кроме любви. Так вот из того странного состояния, в котором я нахожусь, мне тоже видно: все, абсолютно все в мире - его красота, его безобразие, его жестокость и его милость - тысячей путей ведёт к одному - к любви и печали. Люди убивают и умирают, атомы скачут по орбитам, а смысл большой игры один. Чтобы кто может, увидел и запомнил. И действительно есть силы, которые тянут назад, в пустоту. И действительно есть силы, которые помогают. Я никогда не была так откровенна (и не буду), но это может вспомниться кому-то в нужный момент. И пока мне, вроде как под стрессом, можно говорить все, я скажу это. Запомните как махровую банальность. Она будет иметь значение там, где все остальное его утратит. А я не знаю, каким словом называется то чудовище, которым я была (не поза - просто правда). Но это неважно. Я человек теперь, и мне уже можно к Богу. А можно и задержаться, не мне решать, а Богу же.

Лермонтов

Подруга мимоходом сказала (написала), что Лермонтова ставит выше Пушкина, и я вспомнила, как ровно те же слова слышала в далеком детстве от далекой же старшей родственницы. Тогда это прозвучало как легкая претензия на аристократизм взглядов - я уже была школьница, могла оценить. Сама я не составляю мнений "от противного", Пушкин шире и людям нужнее.

Лермонтов... Лермонтов, мой несостоявшийся тезка (серьезно, если бы я родилась мальчиком, меня бы звали Михаилом Юрьевичем), не мой любимый поэт, но каким-то таким интересным способом "не-любимый", что любимые отдыхают. Первым, что я у него прочитала, были "Тучки". Я их мгновенно запомнила (даже не смысл, а звучание - по звучанию запомнила!) и от избытка впечатления смастерила книжку. Ну, залила листы акварелью, тучками и степью, записала поверх текст печатными буквами и сложила бумагу. Получилась книжка-малютка. Я в детстве любила такие книжки делать, только прошивать по сгибу не смогла, взрослые их прошивали. Ни одна не сохранилась, по-моему.

На самом деле Пушкина в моем детстве было куда больше. Я росла на его сказках, самым первыми стихами, какие я услышала в жизни, было хрестоматийное "Уж небо осенью дышало". Просто маме было лень молча выгуливать коляску, а говорить я еще не умела, так что она читала мне стихи. Или вот, из недр детства: глубокий ночер, я клубком на бабушкином диване, по телевизору идет фильм "Руслан и Людмила", старый, черно-белый. Я смотрю его сонными глазами, там свадебный пир, и мама говорит: вот, видишь - массовка, девушки в кокошниках стоят, вот та с краю - твоя бабушка, и я силюсь рассмотреть ее лицо, но мне не видно... Да)) Но если копать глубоко, до самых подземных ключей, то обнаружится Лермонтов. С годами я поняла, что знаю наизусть много его стихов, при том, что их никогда не учила. Я даже вот этот нерифмованный отрывок могу сходу продекламировать:

"Синие горы Кавказа, приветствую вас! вы взлелеяли детство мое; вы носили меня на своих одичалых хребтах, облаками меня одевали, вы к небу меня приучили, и я с той поры всё мечтаю об вас да о небе. Престолы природы, с которых как дым улетают громовые тучи, кто раз лишь на ваших вершинах Творцу помолился, тот жизнь презирает, хотя в то мгновенье гордился он ею!.."

Его я тоже не учила. Просто он - музыка. У Лермонтова все стихи - музыка, причем какая-то такая, какой я больше нигде не слышала.

Кроме этой странной музыки, которой в мире нет, у Пушкина есть все. Ум, ирония, тепло, совесть, цинизм, легкость, чеканность, перечисляю вперемешку, как попало. У Пушкина есть Пушкин. Его очень много в его стихах, да и в прозе просвечивает. Человек, умный, живой, удивительно близкий даже сейчас, через двести лет. Обескуражил он меня единожды. Этим:

Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздаётся близ меня,
Па́рки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шёпот?
Укоризна, или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовёшь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…

В девятнадцатом веке так не писали. Это двадцатый. Пушкин - современник всем, а Лермонтов, по-моему, никому не современник, и, когда кто-то попросил сформулировать разницу "в двух словах", я не выдержала и объяснила: Пушкин - человеческий, Лермонтов - фейский. Не в тематике дело; Лермонтов, когда хочет быть реалистом, бывает им аж до тяжелой неловкости (твоей), "Валерик" почитайте. Нет, дело в другом. Вот молодой Пушкин написал "Руслана и Людмилу". Блестящая поэма. Только не фейская. В ней фантастического завалом, но оно не воспринимается как чудесное. А вот Лермонтов, тоже молодой, написал даже не "Демона" - "Мцыри". Ни одного там по-настоящему фантастического события нет - все, что произошло, могло произойти в действительности. А по прочтении остается чувство, что читал по меньшей мере "Маугли" с говорящими зверями. Нет, барс со Мцыри не говорил ничем, кроме своих когтей. Но кажется, что они там все были одновременно люди, звери и духи - девушка с кувшином, барс, Мцыри. У Пушкина Руслан едет по широкому миру, но сроду бы его не понесло по волшебным ночным полям с говорящими холмо-головами - просто невесту умыкнули с брачного ложа, обидно, знаешь.

Я не уверена, что эта разница так уж всем очевидна, и не уверена, что та странная черта, которую я обозвала "фейскостью", так уж всем желанна. Но я ее вижу, и все. Добила меня в этом смысле баллада про морскую царевну. Едет царевич задумчиво прочь, будет он помнить про царскую дочь... Дааааа, подумала я, закрыв книжку. И поехала задумчиво прочь.
Я должна была написать о "Hemlock and fire", но сегодня такой ночер, с такой почти предциклонной духотой, таким безветрием, с такими резными тенями трав, в свете случайных фар проплывающими по белым бокам припаркованных в цветочных чащах крузаков, что я напишу о "Совах на тарелках".

Я прочла их давно, потом перечитала еще раз, с непреходящей убежденностью, что вижу абсолютно мою книгу - настолько же мою, как "Лисьи чары" Сунлина и одиозная манга Мотидзуки Дзюн.

В оригинале повесть называется "Owl Service", и я не совсем понимаю, почему - что за service имел в виду Алан Гарнер, может, тут игра слов? В России "Совы", очевидно, публиковались только под одной обложкой с "Элидором", и это большой просчет, потому что "Элидор" - странный, но детский, а вот "Совы" - нет. Если попадется вам мнение, что это для младшего школьного возраста, не верьте. "Сов", впрочем, можно давать восьмилеткам - они повзрослеют и поймут, что прочитали сказ о том, как люди усложняют друг другу жизнь. Есть и экранизация этого сказа: коротенький британский сериал, который можно найти на Ютубе.

Убийца садовник, кстати. Но это неважно, а важно не это.

Вся книга - одно сплошное предгрозовье. Гроза накапливает силу, воздух колеблется от жары (от ярости), вот и зарницы замелькали на грани зрения, это электричество (притяжение, ненависть, чары). В воздухе темном, золотом, как полдень в запущенном саду, стоит застывший крик без звука - издалека, из бездны времени. И так до самой последней страницы, а потом, наконец, ливень и освобождение. А начинается все как уютная страшилка: девочка и мальчик нашли на чердаке сервиз со странным узором на тарелках: то ли совы, сложенные из цветов... то ли цветы, сложенные из перьев. Можно было увидеть в абстракции цветы, можно было увидеть сову, и девочка увидела второе. Она хотела цветы, а вы сделали сов, зачем? Мы все хотим цветы, а делаем сов. Но можно наоборот, хотя и очень трудно. Очень трудно: люди делают друг друга несчастными, и овладели этим искусством в совершенстве. Прямо-таки от сотворения мира им мешает жить то жажда любви, то неравенство, то обида, то ревность. Герои "Сов" не исключение - и живые, и те, от кого осталась горстка археологического мусора. Но у живых есть шанс. Они разберутся в конце концов.

А волшебства им творить не придется - волшебство само будет твориться с ними. Нелепое, злое волшебство человеческих желаний, по чистой случайности принявшее такой странный, почти осязаемый, почти видимый облик одним прекрасным (?) летом в одной валлийской долине.

Что валлийской, то валлийской. Мифологическую часть Гарнер позаимствовал у "Мабиногиона".

Вообще я не люблю, когда миф используют как иллюстрацию для психологических этюдов, особенно этюдов с моралью в конце. Но у Гарнера миф - не иллюстрация, а просто воздух, которым надышались герои. Герои эти - один сплошной конфликт, семейные шкафы их - один сплошной скелет. Все там: и голод голодных, и сытость сытых, и оскорбленное достоинство, и старая трагедия, и отчаяние злого, умного, все понимающего обездоленного подростка, до ненависти влюбленного в благополучную, ничего не понимающую девочку. Невеселая история - но, пока сад залит золотой кровью летнего дня, каждая фраза в пылу ссоры, каждый поцелуй в горах над долиной, каждый неловкий момент кажутся чьими-то сокровищами. Возможно, моими.

Если и есть у "Сов" мораль, то, пожалуй, вот какая. Если все истинное и чистое, что у вас было, исказилось (неисправимо - в пределах человеческой жизни), то сколько ни сублимируй, ни выноси в ритуал или даже искусство темную силу, заполняющую сердце изнутри, - не поможет. Красота и безумие сойдут со стены, оставив холст пустым. Остановить совиную охоту могут только воля человека и - хотела написать "прощение", но это неверное слово. Не прощение. Великодушие.

В каком-то смысле можно считать Гарнера автором одной книги. Но ведь одной достаточно.

Вопрос к читавшим: Гвин чей сын, по-вашему?

Tamlane. "Hemlock and Fire".

В русском переводе "Рыцарь на золотом коне". Это роман Дианы Уинн Джонс, известной прежде всего, и с легкой руки Миядзаки, как автор "Ходячего замка". Оставим русское название на совести издателя и запомним, что в оригинале роман называется "Пламя и болиголов". Фейски - дальше некуда! И немудрено. Сюжет в общих чертах основан на двух знаменитых шотландских балладах: о Томасе-Рифмоплете и о Тэм Лине. Это всколыхнуло во мне... детство всколыхнуло.

Тэмлейн

Вот на этой улице (она обрывается в море) с незапамятных, то есть школьных моих времен стоит магазинчик "Глобус", торгующий книгами, учебниками и канцелярией. Двадцать два года назад я откопала там сборничек английских и шотландских баллад, практически неадаптированных, с глоссарием в конце. Мне было двенадцать. Я перевела оттуда несколько баллад, но больше всего корпела над "Тэм Лином", потому что он и мне понравился более всего. В книжке баллада называлась "Tamlane", так что и в переводе моем рыцаря звали Тэмлейн, по нормам современного английского.

Сейчас я нашла его в коробке с детскими дневниками, тот школьный перевод, чуток подправила и отпечатала. Вот он.

ТЭМЛЕЙНCollapse )

...о самом романе мне много чего хотелось бы сказать. Он меня удивил. Но я засыпаю. Скажу потом. Вот вам Тэмлейн и Дженет, фейская часть сердца моего, детства моего.
Пишет megumi_ikeda, угодившая на Параде Победы под московский фирменный ливень-шквал:

"...Самое поразительное, когда уже шли к метро, видели, что "Бессмертный полк" всё идет, и если ряды и поредели от разгула стихии, то совсем незначительно. Какой-то кавказский мужчина шел от метро, прикрывая курткой черно-белый портрет темнобрового красавца в кителе. В переходе какие-то мокрые ребята пели военные песни - не ради денег, для себя, сбившись в тесный кружок. Одна девушка, в накинутой на плечи то ли куртке цвета хаки, то ли гимнастерке, выводила "Катюшу" особенно чудесно - сильным грудным голосом казачки. А когда вдвоем с мужем шли уже к дому, через пролитые насквозь дворы - где-то в мокрых кустах вовсю голосили птицы. И просто одуряюще пахла мокрая сирень".

Я понимаю, о чем это.

Вчера, куда ни зайди, везде тихонько звучали старые военные песни (издали, словно ветром приносило). И цвели яблони. И вообще все цвели. С Днем Победы еще раз, товарищи.

IMG_5996

Мой кузен утверждает, что это все грушки. А яблони только распускаются. Возможно. На фото вообще неизвестный (мне) зеленый лохматик.
С Днём Победы!

Tags:

Tags

Powered by LiveJournal.com